Литературное КафеArmenianHouse.org
Литературное Кафе на армянском языкеЛитературное Кафе на английском языке
Ашот Бегларян

РАССКАЗЫ


1. День рождения
2. Ловушка смерти
3. Жажда жизни
4. Сон фидаина
5. Дед Аршак
6. Мать
7. Сестричка
8. Затравленная птица
9. Ночь на посту
10. Чужой счет
11. Агония
12. Одиночество, или Разбитое зеркало
13. Рождение человека, или Преодоление боли
14. Изгой
15. Нелепый поцелуй
16. Марш-бросок
17. "Орел"
18. Прощание
19. За дружбу!


День рождения

Бои, жестокие и кровопролитные, с каждым днем принимали все более упорный характер: села в Мардакертском районе Нагорного Карабаха порой в течение одних суток несколько раз переходили из рук в руки. Лето 92-го стало крайне тяжелым периодом, когда многое решал случай. Линия фронта была размыта, на передовой все перемешалось - противники, часто будучи не в силах или не имея достаточного времени для четкого определения где свои, а где враг, попадали в окружения и напарывались на засады. Случалось даже - два своих же подразделения по неведению перестреливались час-другой... Но страшнее и, пожалуй, еще страннее и нелепее (впрочем, война сама по себе - это переплетение парадоксов, крайностей и абсурда) было то, что противники не различались по своему обмундированию...

Готовясь к наступательной операции, вторая отдельная карабахская рота отправила группу разведчиков для изучения местности. Мовсес Шахмурадян, самый опытный из разведчиков, пошел впереди своих товарищей...

Он очнулся и тут же ощутил режущую боль под левой ключицей. "Жив", - скорее удивился, чем обрадовался он и попытался поднять голову, но не сумел. В ушах невыносимо звенело, тошнотворно-кровавый рассол во рту вызывал мучительную жажду. С трудом он повернул затекшую шею: пожухлая трава вокруг была залита кровью... Тут со всей яркостью представилась ему недавняя стычка. Азеровские разведчики появились из густого орешника неожиданно близко. Их было двое - в таких же, защитного цвета "афганках", как он сам и отличить от своих было практически невозможно. Опасаясь ошибки, он крикнул: "Пароль!" Те молча переглянулись и... спустили курки. Раненый, он успел прыгнуть за ближайший бугор и, превозмогая боль, открыть ответный огонь. Бой длился минут пять. За это время он успел расстрелять все патроны. Когда опустел последний из двух запасных магазинов, он пустил в ход гранаты - все до одной: потому что ему казалось, что через минуту все равно умрет от раны. С разрывом последней гранаты наступила мертвая тишина. Затем все вдруг исчезло...

Он достал из подсумка кусок желтоватой ваты и наложил его на свербящую рану. От кислого запаха крови мутился рассудок. "Если что, живым не сдамся", - подумал он, прижимая к груди еще не совсем остывший автомат. Немеющими пальцами он нащупал во внутреннем кармане куртки то, что хранил как зеницу ока - последний патрон, последнюю надежду. Надежду на спасение, избавление от плена. Сейчас он, конечно, понимал, как трудно будет решиться на это...

Нечто похожее произошло неделю назад при возвращении с вылазки в тыл противника. Разведчиков засекли. Еле вырвавшись из окружения и чувствуя сзади горячее дыхание противника, они вынуждены были оставить раненого товарища - Меружана, которого долго тащили. Мрачное предчувствие заставило Мовсеса через минуту вернуться к раненому, спрятанному в овражке. Вернуться с тем, чтобы прикончить его: мысль о том, что его близкий друг может оказаться в руках у остервенелого врага, леденила ему сердце - солдаты противника нередко глумились даже над мертвыми, отрезая у трупа нос, уши, конечности...

Но рука дрогнула...

- Я не смогу этого сделать,- протягивая Меружану гранату, сказал он. - Возьми, подорвешься вместе с ними, когда уже другого выхода не будет... Постарайся продержаться, я обязательно приду за тобой вместе с подкреплением...

Тогда обошлось - уже глубокой ночью полумертвого, озябшего бойца удалось вынести с поля боя и спасти. Теперь же, то, что он предлагал с хладнокровием палача другу, ему, возможно, предстояло сделать по отношению к самому себе.

- Ничего, скоро наши наступят, - отправляя патрон в патронник, успокаивал он себя. - Тысячу раз был прав ты, старый капитан, вдалбливая нам в головы, что война больше всего не терпит легкомыслия: и зачем нужно было сунуться вперед, тем более в такой день?!. А еще, бывалый наш ротный, только сейчас дошел до меня смысл твоего сравнения солдата на поле боя с охотником: "Одного зверя необходимо терпеливо караулить, поджидая в засаде, другого нужно решительно и неотступно преследовать, третьего же, наоборот, надо остерегаться, стараясь не попадаться ему на пути, иначе самому беды не миновать..."

Раненый прислушался, борясь с несколько унявшимся звоном в ушах. Кругом вроде было тихо и лишь где-то в стороне, далеко за холмами, грохотала канонада. "Неужели я их укокошил, - гадал он.- А, может, выжидают, сволочи... Надо было сразу, как они - стрелять без лишних церемоний".

Он унесся мыслями в город: в сладком полузабытье мерещились мать, хлопочущая на веранде у печки с праздничным пирогом, и весело снующая рядом сестренка. "Мама, а Моси когда придет, когда уже темно будет?"- на миг став очень серьезной, спрашивает она. Сегодня старшему брату исполнялось двадцать три, и он обещал отметить день рождения дома...

Вдруг кто-то воровато прикоснулся - он очнулся. Рядом никого не было - лишь на заросшей щеке трепетал сорванный ветром с кустарника сухой лист.

Мучительно хотелось пить. Стараясь не делать лишних движений, чтобы не причинить себе новой боли, он отстегнул от ремня фляжку и с жадностью вобрал в полость рта теплой, невкусной и неприятной воды. Не глотая ее - бойцы, как нехитрый урок, давно уже усвоили, что пить с открытой раной категорически нельзя - он долго полоскал рот, стремясь достать все его уголки, с наслаждением, стараясь не проронить и капли, растер намоченным пальцем губы и выдохнул воду обратно в скудную солдатскую емкость... Грозившая в любой миг обернуться ядом, обычная вода для него, беспомощного и неподвижного, имела теперь цену золота. "Вот когда человек в полной мере осознает органическую и чудовищную зависимость свою от внешней среды. Впрочем, если верить тому, что процентов на семьдесят он состоит из воды, все становится понятным. Человек - как некий резервуар, не стеклянный, железный или глиняный, а сплетенный густо из живых нервов, которые нуждаются в постоянном поливе. В противном случае они, ноя, умирают. Вот несправедливость - эта прозрачная жидкость, сама так любящая свободу, сделала человека навеки своим рабом!.. Эх, превратиться бы сейчас в лужу, просочиться в землю, или же испариться медленно и тихо, без боли и страданий под лучами солнца!.. Уйти меж пальцев кровожадного и трусливого врага, когда тот, подло выждав, пока он полностью обессилет, наконец приблизится. Увы..."

Вдруг неподалеку раздался отчетливый сухой треск. "Все.., - подумал он, медленно нажимая на курок. - Живым не сдамся!.."

Свой день рождения Мовсес Шахмурадян отмечал в военном госпитале. Его подобрали подоспевшие карабахские разведчики.

1992 год


Ловушка смерти

- Чувствую кисть и каждый палец в отдельности, - говорит Арсен, вытянув перед собой культю и делая воображаемые движения отсутствующей частью руки.

- Вот так разминаюсь несколько раз в день.

У Арсена Хачатряна, внешне неприметного, невысокого, худощавого парня из села Тагавард необычная судьба. Впрочем, бывает ли обычной военная судьба?..

Зимой 92-го в местечке Геворкаван Мартунинского района Нагорного Карабаха морозной ночью противник неожиданно напал на пост карабахцев. Бой был жаркий, но неравный и короткий. Смертельно раненный командир,Славик Тамразян, успел лишь крикнуть: "Ребята, спасайтесь!"

Вместе с несколькими уцелевшими товарищами Арсену удалось прорваться к БМП, замаскированной неподалеку в винограднике. Однако, отъехав всего три-четыре сотни метров, боевая машина напоролась на противотанковую мину. Чудовищной силы взрыв легко, словно пушинку, подбросил БМП в воздух. Бойцов во многом спасло то, что люки машины были открыты - в противном случае от удара и давления внутри экипаж просто размазало бы по стенам этого железного гроба.

Придя в себя, Арсен с ужасом осознал безвыходность собственного положения - перевернувшись в воздухе, железная махина, упав, задавила всей своей тяжестью кисть хрупкой человеческой руки. Коварнее ловушки смерть придумать не могла, но страшнее смерти представлялся плен - неподалеку слышались голоса вражеских солдат.

Боец догадывался, что той части руки, которая осталась под БМП, уже нет: он даже не чувствовал ее - боль начиналась только с предплечья, моментально затекшего. Рядом, постанывая от переломов и ушибов, вразброс лежали товарищи. Все пока находились в шоке: каждый был занят лишь своей болью, собственной бедой - кто-то ругался, проклиная случай и судьбу, другой в полузабытье звал на помощь, третий молчал и было неясно-жив он или нет.

Арсен осторожно потянул придавленную руку на себя - какая-то наэлектризованная боль прошлась по предплечью к шее. "Другого варианта нет, надо решиться!"- наконец он открылся самому себе, признав неминуемость того, что в первую минуту подсознательно отогнал с ужасом. Боец достал штык-нож, еще раз приказав себе быть решительным. Поманив одного из товарищей, находившегося поближе и видимо отделавшегося лишь легкой контузией, он протянул ему нож. Просьба Арсена заставила того невольно отшатнуться. Подойти к нему не решались и другие.

Стиснув зубы, он сам стал резать собственную плоть. К великому удивлению боли почти не было - непосредственная смертельная опасность, огромная внешняя и внутренняя напряженность, служа своеобразным наркозом, нивелировали даже такое сильное чувство, свойственное всякому живому организму. Инстикт самосохранения полностью поглотил человека, заставляя его ради сохранения целого, жертвовать частью, не задумываясь. Бойцу даже не было жаль родной кисти, и он лишь досадовал на нее, когда связка сухожилий не хотела поддаваться грубому ножу, упорно выскальзывая из под тупого лезвия. Перерубить кость ему не хватило сил - сделать это помогли осмелевшие наконец товарищи, накрепко перевязавшие свежую культю брюшным солдатским ремнем.

До госпиталя Арсен добирался сам, всю дорогу внушая себе: "Не упаду!.."

1993 год


Жажда жизни

Очередь ударила в левое предплечье, словно тяжелым молотом отбив его. Боль от первой пули была столь сильной, что двух других ран - чуть выше кисти и под мышкой - он почти не почувствовал. Точнее, не успел почувствовать каждую рану в отдельности: все слилось в один мощный удар, который, как показалось в первый момент, оторвал и унес руку.

Шок прошел быстро, вернее, усилием воли раненый преодолел его. Рука с двумя переломами тотчас вспухла, застыв в неестественном виде - согнутая в локте и с открытой ладонью, направленной вверх. Не выпуская автомата, предплечьем здоровой руки Армен попытался положить кисть левой в раскрытую грудь "афганки". Однако через несколько шагов раненная рука вылезла из-под одежды и, почувствовав свободу, с силой подалась влево до отказа, причинив тупую, жидко-тошнотворную боль, и еще долго успокаивалась, нелепым приветственным жестом махая хозяину прямо перед глазами. Она абсолютно не подчинялась, казалась чем-то самостоятельным и чужеродным.

Вдруг до боли стало жалко себя и нелепую руку, но Армен сумел быстро побороть это чувство. "Еще не все кончено, буду идти сколько смогу", - как бы раздваиваясь, внушал раненый своему внутреннему "я" и даже улыбнулся ему, когда догнал товарищей. Те на ходу перевязали ему раны. Бинты моментально набухли от крови, к кислому запаху которой он никак не мог привыкнуть.

Бой, близкий и неравный, продолжался. Противник преследовал вырвавшихся из окружения. Во время одной из стычек группа невольно разделилась. Теперь они остались вчетвером. Армен шел молча, пытаясь переосмыслить случившееся...

Противник, безуспешно штурмовавший стратегически важную высоту над небольшим горным озером, на третьи сутки взял хитростью: зайдя незамеченным с тыла, он окружил полумесяцем небольшой отряд карабахских воинов. Долгое сопротивление грозило пленом - просто не хватило бы боеприпасов. Отступать же было некуда: внизу в холодной зыби сверкали воды озера, и если раньше оно служило серьезным препятствием для противника, то теперь невольно стало продолжением вражеской цепи окружения... Быстро оценив ситуацию, бойцы пошли напролом, на прорыв вражеской линии - к единственному свободному пути, тропинке, поднимающейся в гору с левой стороны.

У подбитого БМП развернулся жаркий бой. Рядом, сраженные, падали товарищи. Кровь одного из них, пораженного снайперской пулей в лоб, залила Армену лицо. Если бы не удалось засечь вражеского пулеметчика, тщательно замаскировавшегося в кустах под венком пожухлых августовских трав и листьев, перебили бы всех до единого. Когда Армен попытался прикрыть огнем отходившего последним товарища, вражеская очередь настигла и его...

В детстве, уже хорошо понимая, что смерть неминуема для всех, он почему-то был уверен в собственном бессмертии. Ему казалось, что смерть обойдет его неким волшебным образом. Вспомнив это сейчас, почти двадцать лет спустя, Армен невольно улыбнулся.

Тем временем жизнь все еще пульсировала в нем, связывая с миром тысячами невидимых нитей - ощущений, чувств, мыслей, воспоминаний. И ему казалось, что только путем неимоверной боли можно будет разом оборвать все это, что лишь нечто сверхъестественное способно прервать это удивительное состояние, даруемое в полной мере только человеку... Но чтобы вот так, безмолвно и тихо, вместе с утекающей кровью ушла жизнь - никак не укладывалось в голове. Он не мог, не решался представить себе это, не верил, что буквально через несколько минут может стать таким же неподвижным и бесчувственным, как лежавший неподалеку пень, вырванный с корнями снарядом. Он не хотел верить и тому, что часть боевых товарищей, с которыми еще недавно разделял пищу, сон и отдых, погибла... И это давало ему силы.

Армена мучала жажда - не пил почти сутки. Всегда аккуратный водовоз вчера почему-то не появился. Подъехал же к позициям только к полудню следующего дня, как раз перед самым началом боя, когда совершенно неожиданно появился дозорный, весь в поту, и срывающимся от волнения голосом сообщил, что противник окружает. Тогда стало уже не до воды... Теперь, приблизительно зная местонахождение родника, они искали его, петляя в горном, горячем от летнего зноя лесу.

Кровотечение, несмотря на все старания, остановить не удалось. Раненый заметно сдавал. Он достал из карманов самодельного бронежилета и передал товарищам гранаты и магазины. Некоторое время спустя, стараясь не причинять раненому новой боли, бойцы разрезали бронежилет, весь пропитанный кровью, и только тут заметили третью рану под мышкой, с досадой упрекнув его за то, что скрывал ее от них...

Вскоре поиски родника увенчались успехом, и неодолимое желание вдоволь напиться овладело им. Однако раненого ожидало великое разочарование - товарищи решительно запретили ему пить: вода, обычная вода, в данном случае означала конец, несла, словно яд, смерть.

Не в силах открыть слепленный застывшей пеной рот, он жестами показал, что собирается лишь смочить губы и попробовал сделать это. Но уже через минуту его, всем телом припавшего к земле и со страстной жадностью, словно саму жизнь, ее свежесть и могущество впитывающего студеную воду, пришлось силой отрывать от жизнерадостно журчащего ручейка.

А еще некоторое время спустя Армен, сделав несколько шагов, внезапно почувствовал невыносимую, ноющую тяжесть в ногах и присел, попросив товарищей, которых столь легкомысленно ослушался, оставить его, пообещав, что с наступлением сумерек сам доберется до постов. Но когда позвали, и он с трудом разомкнул отяжелевшие веки, то понял, что силы окончательно покидают его, и жизнь, быть может, уже наполовину вышла из него.

- Уходите, - механически настаивал он, впрочем, сам не веря своим словам. - Ночью сам доберусь!

Вдруг как-то стремительно закружились в глазах кроны гигантских деревьев, и слабый дневной свет, тоненькой струйкой пробивающийся сквозь пышную листву, исчез.

Как-то смутно и далеко снилась мать, которая скончалась ровно месяц назад... Тут он почувствовал чье-то легкое и заботливое прикосновение. "Мама!" - прошептал раненый и попытался открыть глаза, но не смог. Он уже не слышал, как товарищи звали его.

Раненый впадал в безмятежное состояние, которое бывает, наверное, только тогда, когда вплотную подходишь к последней черте, целиком и безропотно отдаваясь накатившему ощущению полной, страшной свободы. Весь мир, казалось, медленно отворачивался, а ему совершенно не хотелось сопротивляться, даже попытаться удержать его. Он чувствовал себя лишним, отчужденным, стертым. Даже о самых близких, родных людях думать не было сил. Они, и это было ужасно, казались чужими и нереальными... Замолкло и внутреннее "я".

Согнутые и сгорбленные под грузом автоматов - своих и погибших друзей, под тяжестью его тела и набухшей от крови куртки, изнуренные от преодоленных восьми - десяти километров горного ландшафта товарищи тащили раненого... В военно-полевом госпитале врачи обнимали Армена как родного, а медсестры ни разу не отказали в воде, которую он просил чуть ли не каждые пять минут...

Жизнь, лучезарная и радостная, медленно, но властно возвращалась, наполняя собою каждую клетку.

1993 год


Сон фидаина

- Вот уже целый час мы говорим о войне, но меня так и подмывает спросить: а все-таки, что такое война?

Карен, боец отряда самообороны, устало посмотрел на молодого развязного журналиста, который был на позициях впервые, а потому донимал его всевозможными вопросами.

- Можно по-разному определять войну, - не сразу начал Карен, старательно набивая табаком самодельный бумажный патрон. - Ну, к примеру, это - грохот разрывов, шум моторов, боль, крики, страх и, наконец, смерть, вечно крадущаяся по пятам и выбирающая подходящий момент для того, чтобы выхватить тебя из жизни... Но все это, пожалуй, лишь атрибутика войны, а сама смерть - наемный служака и временная приспешница войны... О войне я думаю как о реальном существе и давно пытаюсь понять, а вернее, разоблачить это "существо"... Знаешь, на передовой и философом немудрено стать.

Карен взял уголек из тлеющего костра, зажег им папиросу и глубоко затянулся. Почти треть папиросы вмиг превратилась в пепел.

- Недавно сон такой странный приснился, как раз в ночь перед боем. Снилась незнакомая, мрачная местность. Кругом - тишина, вернее, какая-то приглушенность, словно после близкого разрыва артиллерийского снаряда. В небе абсолютно нет никакого движения - ни птиц, ни бабочек, ни других насекомых. Кажется, все вокруг вымерло.

Затаив дыхание, слежу из окопа за пригорком напротив. Оттуда должен появиться воображаемый противник. Палец застыл на курке автомата, мышцы напряглись, какой-то липкий страх, хотя трусом себя не считаю, постепенно овладевает мною. Конечно, понимаю, что все происходит во сне, однако это не успокаивает меня, наоборот, внушает, что враг, созданный во сне моей фантазией, будет необычен, чудовищен.

И вот, наконец, появляется он... Тощий, с хлипкими, словно плети, безвольно свисающимися руками. Спускался он вяло и рассеянно-задумчиво по склону холма - совсем не страшный, и даже вызывал жалость нелепым видом своим. С застывшим, словно у слепца взглядом, брел он прямо на меня, ворча что-то себе под нос. Тут я не выдержал, встал во весь рост и расхохотался.

- Эй, раззява, прибавь-ка ходу! - крикнул я, в шутку целясь в человечка.

Человечек вздрогнул от неожиданности, опешил, но, опомнившись, вдруг резко оживился, скривил губы в злорадной улыбке и, вытянув перед собой руки, готовый схватить все, что попадется на пути, пошел на меня скорым шагом.

К глубокому моему изумлению он увеличивался с каждым шагом, заслоняя собою горизонт, а когда приблизился вплотную (в это время я словно пригвожденный застыл на месте с онемевшим пальцем на курке), то с ужасом увидел перед собой не человека, а лишь частицу его - желудок, правда, громадных размеров...

Я полетел - сначала вверх, потом куда-то в бездну, в темноту, и не сразу понял, что нахожусь внутри этого Существа. В кромешной тьме бегали такие же, но крошечные желудочки на тоненьких ножках, с крохотными автоматами в руках - приспешники и слуги Существа. Наскакивая в темноте друг на друга (я наблюдал все это как хозяин сна, видел себя как бы со стороны, сам оставаясь незамеченным для других), существа эти кричали: "Где он, где этот фраер с ружьем?!" И вот, с омерзением почувствовав чье-то липкое прикосновение, за которым на вздохе облегчения последовал удовлетворенный, злорадный возглас: "Вот он! Я нашел, я поймал его!" - я открыл глаза, и пробуждение вырвало меня из тьмы...

Карен затянулся и, выпустив из себя дым, задумчиво посмотрел вдаль. За холмами приглушенно грохотала канонада. Тоненькие блики-змейки от разрывов рассекали холодное и безучастное небо...

- Если бы я сразу догадался, с кем имею дело, то, бросив автомат, бежал бы куда глаза глядят. Убежал бы еще тогда, когда Существо только-только показалось из-за пригорка, было маленьким и хилым, не успело раздуться до невероятных размеров... Но было уже поздно: оно почуяло, увидело человека с ружьем, беспечного и самоуверенного, и это взбудоражило его... А существо это и есть Война, в которую мы вовлечены вопреки воли своей, и конца которой так страстно ждем. Но пока в руках у людей автоматы, они - слабее войны...

- Однако причем тут этот странный желудок?.. - спросил журналист.

- Вот и я до сих пор пытаюсь понять это... Быть может, полуголодное состояние и язва, последние дни не раз напоминавшая о себе, воспалили мое воображение?.. А впрочем, если война - явление противное человеческому разуму и душе, то не желудок ли в таком случае, вечно голодный и ненасытный, не эта ли прорва движет войной, являясь скрытым ее мотором?.. Кто знает?..

Давно уже пора отдыхать. Уложив, словно ребенка, автомат, Карен ложится рядом. Он спит лишь одним глазом... ранним утром - в бой.

1993 год


Дед Аршак

С утра, как обычно, дед Аршак возился на пасеке. Приближалась роевая пора - пчелы нуждались в особом уходе и, сами не зная покоя и суетясь, доставляли старику много хлопот. Ни свет ни заря выходил он из дому, а возвращался только с наступлением сумерек. Его, кажется, нисколько не волновало то, что в околице давно уже бушевала война...

Стоял жаркий полдень. Старик уже подносил специальную емкость к ветке акации, чтобы стряхнуть с нее привившийся пчелиный рой, как сзади донесся до него сдавленный женский крик:

- Аршак-даи*, скорее бросай все - азербайджанцы в село ворвались.., все ушли, только мы остались!..

________________
*Даи – почтительное обращение к пожилому человеку
________________

Заупрямился по-старчески дед: не хотелось ему вот так - разом бросать все, накопленное и выстраданное годами, оставить на произвол судьбы единственных утешителей одиноких дней угасающей своей жизни. Уж, больно сроднился дед Аршак с пчелами за последние восемь лет - с тех пор, как старушка его, почти полвека делившая с ним все горести и радости жизни, ушла навсегда, оставив ему одному этот мир...

Старик побежал в усадьбу, снял со стены старинную двустволку, спустился и встал перед калиткой на пасеку - кособокий, тощий и сгорбленный годами, но гордый:

- Пусть все уходят, я один буду защищать село!..

Силком ли, ласковым словом - соседке удалось вывести старика за околицу...

Долго мыкался дед Аршак по разным столицам, не уживаясь ни с родичами в Степанакерте, ни даже с замужней дочерью в Ереване. Все мерещилась ему пасека в цветущей, лоснящейся от солнца и меда деревне, а по бессонным ночам, словно колыбельная песня, откуда-то издалека доходило до старческого слуха жужжание пчел. И монотонное жужжание это для старика было лучшей мелодией на всем белом свете.

И вот, услышав в один прекрасный день долгожданную весть об освобождении родного Атерка, дед засуетился, засобирался...

Неласково встретила его родина. Мельком оглядел старик обгоревший, полуразвалившийся, опустевший дом и поспешил на пасеку. Взглянул он на побитые, осиротевшие ульи, загреб пригоршню сухих, невесомых трупиков и опустился в бессилии на колени. Не выдержало старческое сердце - разрыдался, как ребенок.., оборвалась мелодия в душе.

Но недолго горевал дед Аршак. Успокоился, поднял одиноко валявшуюся в весенней поросли роевню и поплелся по привычке в сарай за инструментом - чинить скособочившуюся калитку.

И кто знает, быть может, через год-другой вновь появятся среди цветущих акаций на пасеке пчелы, радуя жужжанием своим исстрадавшуюся старческую душу...

1994 год


Мать

Кругом все полыхало. Жадное трескучее пламя, пожирая густые сумерки, безудержно стремилось ввысь. Кровавое зарево царственно нависло над мертвым городом... Да, город казался необитаемым: люди не выходили из подвалов и укрытий, опасаясь возобновления чудовищного артобстрела. В пучину войны невольно оказалось вовлеченным и мирное население. Но несмотря на прямую угрозу своей жизни, люди еще больше переживали за тех, кто в это время находился на передовой...

В одном из полуразрушенных домов на окраине города не спала пожилая женщина, думая о единственном теперь уже сыне. Мужа и дочь, когда еще только-только обозначались симптомы войны, вражеские солдаты подожгли в машине на проселке - они ехали в деревню на сорокадневку одного из родственников. А спустя два года, когда война уже полыхала вовсю, в бою погиб старший сын, и мать осталась одна с Андреем.

Бои за высокогорный Омарский перевал не стихали вторую неделю. Победа имела стратегическое значение для обеих сторон... Целыми сутками мать не смыкала глаз.

Она, кажется, давно должна была привыкнуть к редким приездам сына - два раза в месяц, где-то в середине и в конце. И все же, словно надеясь на чудо, мать непрестанно прислушивалась к шагам на лестничной площадке. Андрей заметил, что нередко картошка, которую она обычно подавала на стол, была еще вчерашнего дня. Он догадывался, что, словно надеясь ускорить приезд сына, мать заранее готовила ужин и не притрагивалась к нему в одиночку... А он так часто опаздывал...

Сын приезжал наконец. Усталый и грязный, он тщательно мылся, чтобы, наспех поужинав, зарыться с головой в постель. Мать, которая в воображении своем часами беседовала с ним, не решалась заговорить - в такие минуты от сына трудно было добиться слова. "Ничего, в следующий раз буду внимательнее", - обещал себе Андрей, уходя ни свет ни заря.

Наутро Андрею предстоял очередной бой. Однако ближе к вечеру, когда на позициях вовсю шли приготовления к отражению атаки противника, что-то вдруг больно шевельнулось в груди. "Перед боем надо обязательно повидать мать!.." - эта мысль пришла как-то сама собой.

Всю дорогу Андрей думал о ней. С гибелью мужа и дочери надломилась она, осунулась, похудела, стала мало говорить, шамкая беззубым ртом. Смерть старшего сына добила ее - одна тень осталась. Сядет в углу у печки, уставится невидящим взором перед собой, думая о чем-то, и не сразу очнется, когда окликнешь.

Только сейчас Андрей по-настоящему осознал и прочувствовал ее положение и сильно, по-сыновьи, пожалел. Ведь единственное, что теперь связывало мать с миром, был он...

Мать была на седьмом небе от счастья, но этого по ней видно не было - казалось, у нее не осталось и сил, чтобы выказывать радость. Сутулясь, она накрывала на стол. Ужинали, как обычно, молча. Мать почти не ела - все потчевала сына...

Едва забрезжил рассвет, Андрей встал, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мать. Но та уже была на ногах. Согнувшись над печкой, она раздувала огонь. Знакомое чувство болезненной жалости кольнуло грудь, когда в зыбком свете керосиновой лампы он увидел распущенные редкие волосы матери, исхудалую, словно надломленную шею...

С неожиданной настойчивостью она стала просить сына повременить с отъездом. Андрей прекрасно понимал, как ждут его на передовой. Но внутренний голос подсказывал, что нельзя ослушаться матери, которая давно ни о чем не просила. Уже совсем рассвело, а они все еще сидели за столом. Никогда раньше сын не был так откровенен и нежен с матерью.

"Посиди еще, не уходи..." - шептала она сыну.

Андрей жал до отказа педаль акселератора своего грузовичка - каждая минута на передовой была на счету. Доехав же наконец, не сразу понял слов старшины, который как-то виновато-исподлобья сказал, что загружаться не надо - ребята сами как-нибудь управятся...

Андрей долго не мог прийти в себя, когда наконец дошло до него, что пока он мчался по ухабистым проселкам к позициям, там, дома, не стало его матери...

1995 год


Сестричка

Шум шагов в коридоре оторвал Артура Мартиросяна от книги. Приподнявшись на локте, он устремил взгляд в светлый дверной проем госпитальной палаты. Нет, это оказалась не она, а всего лишь медсестра соседнего отделения. Хотя по подсчетам Артура сегодня как раз ЕЕ дежурство.

"Ну вот опять, все мысли об одном и том же", - Мартиросян понял, что теперь ему уже не до чтения, отложил книгу на тумбочку.

Вот уже третья неделя, как боец попал сюда с ранением, а эта сестричка никак не выходит у него из головы. Вздернутый и оттого чуть смешной носик, губы с припухлинкой, а глаза - точно две небесные слезинки. Не раз Артур мысленно разговаривал с этими глазами. А в дейсвительности почему-то все никак не получалось - он робел при ее появлении. Ну а она, по крайней мере, так казалось Артуру, держалась с ним, подчеркнуто сухо и официально - не так, как с другими ребятами палаты. А когда парень пытался поймать ее взгляд, она тут же отводила глаза.

Обидно: надо же было этому злосчастному осколку угодить прямо в чашку - ни встать, ни сесть... Ничего, главное - не падать духом! Надо что-то предпринять...

За мыслями Мартиросян не заметил появления дежурной медсестры. Это была Наташа. Веселая и озорная, как молодое деревце по весне, сестричка мигом развеяла мрачную унылость, которая так характерна для всякого лечебного учреждения.

- Так, ребятки, будем температуру мерить. Давайте, разбирайте термометры, - будто свежим ветерком прозвенел ее голос.

Когда Наташа протянула градусник Артуру, он задержал ладонь ее в своей руке. Их взгляды встретились.

- Наташа, - обратился Артур, - понимаете, у меня нога в гипсе, а мне очень нужны цветы. Там, - Мартиросян показал в сторону окна, - за дорогой - цветочный магазин, вы знаете. Купите мне, пожалуйста, букет... Мне его надо подарить одной девушке. - Артур полез в тумбочку за деньгами.

Ладонь Наташи выскользнула из горящей солдатской руки. На небесные слезинки набежали тучи.

- Букет, цветы?! - переспросила она чуть дрогнувшим голосом, поджав кончики губ, как это делает обиженный ребенок.

- А впрочем, мне не трудно. Чего уж там, - девушка опустила глаза и уже привычным для Мартиросяна тоном сухо добавила:

- Схожу после завтрака, не останется ваша девушка без цветов.

Но ни после завтрака, ни после обеда Наташа в палату не зашла. И только после "тихого часа" она появилась с букетом алых гвоздик.

- Вот, - протянула она цветы Мартиросяну. - В магазинчике ничего подходящего не было. Пришлось во время перерыва сбегать на рынок. Может, только поздно уже и ваша девушка ушла, не дождавшись. Но я, правда же, хотела как лучше.

- Наташенька, да никуда она не ушла, не беспокойтесь. Ведь эти цветы для... вас.

- Для меня? - лицо Наташи стало пунцовым.

Часто - часто заморгав огромными ресницами, девушка бросала недоуменный взгляд то в одну, то в другую сторону, словно стыдясь наблюдавших за этой сценой парней.

- Ой, что это я стою, цветы же надо в воду поставить, - нашлась она и, бросив теплый взгляд на Артура, поспешила к двери.

А перед глазами бойца еще долго стоял свет небесных слезинок. Уже без всякого следа от серых туч.

1995 год


Затравленная птица

При воспоминании об этом эпизоде у Арена слезы наворачиваются на глаза...

Дело было на позициях. Стояла необычная для прифронтовой зоны тишина. На засыпающие холмистые окрестности опускались сумерки. Выставив дозор, ребята легли отдохнуть.

Сквозь неглубокий сон Арен услышал странное дребезжание, доносившееся откуда-то сверху. Он открыл глаза и вскинул голову. Со скудной кроны дикой яблони что-то капнуло на лицо. Вцепившись когтями в ветку, истекающая кровью птица пыталась удержаться на дереве, отчаянно хлопая крыльями. Бронзовый колокольчик звенел на ее лапе.

Андрей потянулся к птице. Непокорный беркутенок насквозь пронзил острым когтем его ладонь. Боец молча снес «обиду», перевязав себе и птице раны. Беркут покорился новому хозяину.

Загадочное появление птицы Арен объяснял так: по-всей видимости, прежние хозяева выдрессированной, но своенравной и гордой боевой птицы чем-то не угодили ей, и в отместку она переметнулась в противоположный стан. Раненная догнавшей ее пулей птица-перебежчик все-таки долетела, предупредив своим появлением о близости противника. Через полчаса вражеская техника и многочисленная пехота попытались ворваться в село. Благодаря неожиданному гостю ребята избежали лишних жертв.

С тех пор человек и беркут стали неразлучными друзьями, вместе пробирались по суровым тропам войны, деля скромный солдатский пай и беспокойный отдых, пока однажды Арен не забрал его с собой домой в город, в краткосрочный отпуск.

Воспользовавшись недолгой отлучкой хозяина, птица, видимо, пожелавшая разведать незнакомую ей местность, выбралась через форточку во двор и была затравлена местной пацанвой собаками. Отчаянно сопротивлялся беркутенок, но силы были неравны... Опьяненных от первой крови собак все больше охватывала жажда разорвать птицу...

Арен едва сдерживал себя, чтобы не разрыдаться, собирая по всему двору окровавленные перья. Он захоронил их вместе с растерзанным тельцем...

Впоследствии Арен, человек склонный к рефлексии, часто вспоминал птицу-друга: его воображение живо рисовало неравную, жестокую схватку, без правил и намека на честь и благородство, с остервенелым противником. От этого щемило под ложечкой, заглушая боль от трех ран, полученных на войне.

Бывали моменты, когда он чувствовал самого себя затравленным жизнью и обстоятельствами, и чувство безысходности без видимой, конкретной причины охватывало его. Война и неопределенность будущего истерзали его нервы, исподволь опустошили изнутри. В душе образовался некий всезасасывающий свищ – в нем бесследно исчезали нормальные человеческие чувства, побуждения, надежды...

Война кончилась, однако боль души и растерзанной памяти у многих осталась навсегда. Это боль памяти тех, кто пережил своих друзей, кто под шквалом огня волочил их – раненых и, увы, мертвых. Эта боль мучает долго, до конца жизни.

Не скрашивает воспоминаний и то, что война закончилась победой. Ведь война – явление, противоречащее человеческой сути...

1995 год


Ночь на посту

...Ночью стреляем без предупреждения: хотя разделительная полоса заминирована и сторонам дана установка "не воевать", возможность диверсионных вылазок не исключается. Впрочем, почти во всех случаях тревога оказывается ложной - на посты забредают животные: косули, дикие козы, реже - медведь.

Ночь на посту - время... философское. Не только предельного напряжения - физического и душевного требует она, но и настраивает на размышления об извечных вопросах о Боге, человеке во времени и пространстве, о жизни и смерти... Изучая долгими ночами звездное небо, часто видишь падающую звезду и думаешь, что звезды, как все живущее, не вечны, и что они, выполнив свою миссию, уступят место другим. Умирая, звезды падают вниз. Люди же возносятся, наверное, чтобы жить дальше, в другом измерении, в другом качестве... И быть может, это качество для нас конкретно определяется сегодня здесь, на этом горном посту, и зависит от того, насколько мы будем просты и откровенны в отношениях друг с другом, насколько будем преданы своей земле, народу, семье - тем высшим идеалам, ради которых лучшие из нас готовы пожертвовать и жизнью...

Ночь продолжалась. Мы с Тиграном Багдасаряном напряженно вслушиваемся в тишину. Фактически мы - на краю света, на краю земли, вернее, на краю своей земли. Впереди - пропасть, как в прямом, так и в переносном смысле. На той стороне стоят такие же вооруженные люди, ставшие по воле судьбы и случая нашими кровными врагами. Ступив на тропу войны, мы готовы без раздумья и предупрежденья стрелять друг в друга. Хотя по большому счету человек человеку, наверное, все-таки - не волк, и во всем, в данном случае, виновата война. Это она разводит людей по разные стороны баррикад, часто не спрашивая фамилии их и национальности. И всякое еще может случиться: хрупкая ленточка перемирия - это далеко еще не пограничные столбы, вкопанные в землю и скрепленные надежным, долговременным договором...

Спереди раздался отчетливый треск, разом прервав все мысли. Мы с Тиграном переглянулись и, выждав определенную паузу, открыли огонь - ночью стреляем без предупреждения. Невидимый враг заметался, о чем свидетельствовал беспорядочный шум опавших листьев и веток. Неожиданно он выскочил прямо на нас - ...косуля. Она была метрах в пяти-шести. Не хотелось лишать жизни Божью тварь, но товарищи не поняли бы меня, моего бездействия - придется стрелять... Не целясь, нажимаю на курок - осечка!.. Такое случается не часто. Зверь скрывается в темноте ущелья - значит, на то была воля Божья.

Ночь на посту продолжалась...

1996 год


Чужой счет
(рассказ написан на основе дневниковых записей арестанта)

Глава 1
В "ТЕМНИЦЕ"

Где-то снаружи возилась мышь. Узник ловил себя на мысли, что почти с нетерпением ожидает приближения полуночи, когда все вокруг затихает и отчетливее становятся писк и царапанья зверька. Он давно уже пытался заманить грызуна к себе, привязывая к нитке кроху хлеба и проталкивая ее в щель между дверью и полом. Лелея надежду на удачу, Вадим даже придумал ему имя - Чико.

На четвертые сутки повезло наконец. Заключенный был на седьмом небе от счастья, бережно сжимая в кулаке теплое, пушистое тельце. Он поселил зверька во внутреннем кармане куртки, делясь с ним скудным тюремным пайком - кусочком хлеба и кружкой воды. Общение с Чико, самым родным в эти минуты существом, помогало Вадиму коротать время, которое, кажется, само было узником в этом странном жилище и лишь поневоле, вяло хныча, выполняло свой долг, потому что рядом поселили человека, срок которого должен непременно отсчитываться...

Сам карцер, которым пугают заключенного в любой тюрьме, просторнее и гуманнее "темницы": в нем имеется лежанка, на которой разрешается отдыхать несколько часов в сутки. В "темнице" же - явной фантазии местных тюремщиков - человека лишали и этого удовольствия: почти квадратный метр сырого, вонючего бетона. Раньше здесь была уборная. Заткнули дыру ветошью - готово жилье, гуляй, арестантская душа!

Из помещения, где располагаются надзиратели, доносится монотонное бормотание телевизора. Это еще больше угнетает заключенного, подчеркивая его отверженность и оторванность от внешнего мира, от родного города, который начинается сразу же за порогом тюрьмы, но кажется теперь таким далеким и недоступным. Отбывающий срок с томительной страстностью ждет наступления тех пяти-десяти минут, которые даются в этой страшной "тюрьме в тюрьме" три раза в сутки на выход, чтобы подышать в тюремном дворе воздухом, кажущимся по сравнению с "темничным" воздухом свободы.

Впервые в жизни Вадиму приходилось спать стоя, прислонившись к облезлой, изъеденной сыростью стене. Даже лечь калачиком было нельзя - вмиг отморозишь почки. Внутри тихой холодной волной двигалась какая-то непонятная дрожь - от пятки до макушки головы и обратно, заставляя время от времени содрогаться всем телом. В этом необычном, полудремотно-лихорадочном состоянии и сны снились необычные и странные. Один из них повторялся чуть ли не каждый день - двое, лиц которых во тьме не разобрать, выводят его из мрачного обиталища, ведут непонятно куда, в темноту, еще более густую, чем внутри...

Узник открывал глаза, но сон, казалось, продолжался: кругом была другая, непроглядная и сырая тьма холодной, вонючей "темницы".


Глава 2
"НЕ ВЕРЬ, НЕ БОЙСЯ, НЕ ПРОСИ"

На восьмые сутки дверь "темницы" отворилась с ржавым скрипом не в обычный, определенный для "выхода" час. Вадима перевели в общую камеру.

"Камера как камера - сырой бетон, холодное железо коек, колотун собачий, - писал в своем тюремном дневничке арестант (он завел себе такую привычку невольно - записи помогали вернее разбираться в калейдоскопе новых ощущений и чувств в изоляторе временного содержания). - Спасает сравнение с Арктикой, где проходил службу в армии: "Арктика, ты проклята богами, твои снега из вечной мерзлоты..." От сознания того, что где-то на свете еще хуже, кажется, становится теплее...

Настроение гадкое, кусачее. Самочувствие бодрое, жрать неохота. Решил есть только хлеб, "баланду" отдаю Эдику, по кличке Бамбук.

Эдик - тяжелый случай!.. Это - сорокачетырехлетний малый, выглядит на шестнадцать, а жрет как мамонт. Мозги десятилетнего, хотя - уже дедушка, имеет внука. Таких называют "умный дурак", сидит второй месяц, искренне не зная, за что... Бамбук, одним словом, на всю жизнь. На орехи, не удивительно, таким достается больше всех. Они - "козлы отпущения", вечный предмет приколов. У них почти совершенно атрофирована способность переживать, не щепетильны они ни в чем, не имеют, так сказать, собственного жизненного кредо. Сами себя они не уважают, их едва хватает на то, чтобы жалеть себя. Глядя на Эдика, лишний раз убеждаешься в разумности принципа: "Не верь, не бойся, не проси".

Впрочем, таким, как Эдик, даже легче. Они не голодают даже тогда, когда другие в это время готовы из-за жратвы друг другу горло перегрызть. Правда, халяву потом приходится отрабатывать, оказывая "благодетелю", пожертвовавшему своей долей, различные услуги. И в этом они ничего зазорного не находят.

У Эдика маленькие, вороватые, вечно бегающие, словно ищущие, откуда угрожает опасность, глаза... А опасность - в виде насмешек, издевательств, угроз и нередко побоев не заставляет таких себя ждать"...

- Эй, Бамбук, иди сюда! - подскочив и сев на кровати, нечеловечески рявкнул доселе не подававший признаков жизни Жора, прозванный на "зоне" Черным за смуглое лицо, цвета сажи волосы и брови. Видимо, давно уже он притворялся, что спит, подслушивая сокамерников. В Черном Вадим подозревал тюремного агента, "сетку", который должен был неофициально следить за настроением умов в камере, выведывая у сокамерников "сокровенное". Эдик безропотно подошел.

- Сделай мне массаж!

Бамбук стал щипать заученными движениями Черному шею и спину.

- Ты что, падла, не ел с утра?! Жестче давай!

Эдик старался как мог, вспотев от напряжения. Однако Черный неожиданно повернулся и въехал кулаком ему в лицо. Бамбук упал, распластавшись на полу.

- А ну встал!.. Или ты хочешь, чтобы я тебе череп разможжил!

- Оставь его в покое! - дописав что-то в блокнот, с негромкой внятностью произнес Вадим.

Черный зло посмотрел на Вадима, подался всем корпусом вперед, морща с неестественным напряжением лоб у переносицы и превращая свое мясистое лицо в маску агрессии.

- Следак, ты что нюх потерял?!.

- Это легавому не положено нюх терять. Ты должен знать это, урод!

Застывшие морщины Черного расслабились, и что-то жалкое шевельнулось на его выпукло-низком лбу от недвусмысленного намека Вадима.

Он подпрыгнул к койке Вадима, собираясь ударить его, но не успел замахнуться сжатой в кулак рукой, сам получив удар ногой по шее. Тут на шум дверь камеры отворилась, и надзиратель крикнул с порога:

- Встать, смирно! - И хотя "команда" главным образом относилась к Вадиму, Эдик - Бамбук немедленно вытянулся во весь рост, опустив, как положено, руки по швам, но подбородка не поднял, от чего очень стал похож на провинившегося ученика. Трое других - Гена, Слава и Арман - привстали.

- Вольно!.. – Вадим, к изумлению всех, "отменил" команду вертухая*. Камера замерла в ожидании дальнейшего развития событий.

__________________
*Вертухай – надзиратель в тюрьме
__________________

- Ты не задавайся, "прокурорчик", небось судеб немало сломал, крови людской попить успел!.. За что залетел-то, жадность что ли сгубила?.. - надзиратель было двинулся в сторону арестанта, но был остановлен его презрительно-спокойным взглядом.

- Не угадал!.. - сказал Вадим, усмехнувшись.

- Не строй из себя праведника. Все вы, "законники", такие правильные, пока в угол не загонят.

Вадим прекрасно понимал, что после "темницы" ничего хорошего не предвидится и решил горячки не пороть. Но и в обиду давать себя было не в его правилах.

- Ладно, пасть закрой, у тебя изо рта воняет, - бросил он.

Вертухай понял, что не на того напал и ушел, пригрозив устроить Вадиму карцер.

Черный же злость свою стал вымещать на Бамбуке. За неточное выполнение "команды" и неопрятный внешний вид он "отправил" худющего и сопливого дедушку отбывать наказание в "карцер", придуманный ради забавы самими заключенными - стоять босиком на "параше" в углу камеры. Постоял Бамбук с полчаса на толчке - снята напряженность: "овцы"- целы и "волки"- сыты.


Глава 3
"ЗАРЯДКА"

Утром, как водится в местах массового принуждения, - на зарядку. Формально - для поддержания бодрости тела и духа, реально - для подчеркивания коллективной зависимости подневольных.

Не обошлось без ЧП, тюрьма без них - не тюрьма. Старший по званию из надзора, известный в ИВС как "мастер спорта по боксу", вдобавок и "чемпион республики" - самодовольный молодчик и, скорее, самозванец, вывел из строя тщедушного мужичка, который не успел спрятать папиросу при его появлении. Перед выстроившимися в две шеренги зеками "боксер", как на груше, отрепетировал на лице залетчика несколько коронных своих ударов, сопровождая каждый ругательскими назиданиями.

Вадиму претила нахальная рожа надзирателя. Антипатия была взаимной: этот коренастый, с пронизывающим взглядом арестант выделялся среди других, держался гордо и независимо, и по понятиям тюремщика, такого непременно нужно было сломать. Как-то насмешливо-зло прищурившись, "боксер" предложил Вадиму спарринг, наверняка рассчитывая на отказ. Получив в ответ: "С удовольствием!" - замялся... "Милая" улыбка спарринг - партнера вызвала у "чемпиона" нервный тик.

- Готовься! - как-то неуверенно процедив сквозь зубы, он удалился. И, кажется, о своем вызове вовсе позабыл - видимо, умные люди отсоветовали связываться.

"А жаль, - думал Вадим, вспоминая сотрясаемого ударами безропотного, хилого залетчика. - На него ушло бы не более минуты... Надо как-нибудь напомнить ему, что нельзя ударять человека во второй раз, тем более гораздо старшего по возрасту, если тот не отвечает, и даже не думает об этом... Впрочем, таким неведомо чувство благородства - не захочет понять и даже выслушать".

Для себя Вадим уже выработал своеобразную тактику выживания, а вернее, систему, которая позволяла сохранить человеческое достоинство в самых нечеловеческих условиях. Еще в годы службы в армейском спецподразделении инструкторы учили, как не растеряться, вытерпеть, преодолеть самого себя в тех или иных экстремальных ситуациях. К примеру, чтобы не бояться боли, нужно было концентрировать внимание на яркости ощущения боли, стремиться к увеличению ее до пределов, где она не воспринимается. Подобно принципу вышибания клина клином, желание большей боли могло растворить в себе непосредственно причиняемую боль. Блокиатором боли могло стать также искусственное возбуждение эмоций - ярости, ненависти к обидчику. Гораздо сложнее было "превращение" себя методами медитации в инородное, более прочное, чем человеческий материал тело: камень, железо...

Вадим каждую минуту работал над собой, готовясь к новым испытаниям. Это помогло ему вытерпеть "темницу", в которую поместили его после трехнедельных безуспешных попыток выбить "признания".


Глава 4
КОЛЛЕГИ

В полдень снова вызвали на допрос. В другой ситуации они по-свойски поздоровались бы: еще месяц назад эти двое были его коллегами, приятелями, нередко обращались за советом, поддержкой...

Удивительно, до чего податлив человеческий материал: как пластилиновых, обстоятельства и условия жизни лепят по своему большинство людей!.. Следователей словно подменили: несмотря на внешнюю учтивость, они были самоуверенны, видимо, не в шутку считая себя "право имеющими". А допрашиваемый, сам бывший следователь военной прокуратуры, теперь был для них всего лишь подследственным. И не важно, за что, за дело или по навету, пришили ему дело: маховое колесо "правосудия" уже закрутилось...

Один из следователей даже попробовал почитать что-то вроде нравоучения.

"Сегодня ты на коне, а завтра конь на тебе," - неожиданно зло подумал арестант.

Вадим отвечал своим бывшим коллегам неохотно и односложно, давая понять, что "раскручивать" его - занятие бесполезное.

"А как бы они повели себя здесь, в камере?" - Вадим невольно улыбнулся, вспомнив рассказываемый в ИВС как анекдот случай с бывшим районным судьей. Чтобы попасть в санчасть и скостить там часть срока, горе - судья задумал перерезать себе вены. И почти решился на "самоубийство", попросив одного из сокамерников колотить в нужный момент что есть силы в дверь, чтобы прибежал вертухай. Но, видимо, побоявшись, что сообщник подведет или тюремщик опоздает и он изойдет кровью, оставил свою затею.

"Как ни крути, - думал допрашиваемый, почти не слушая следователей, - свобода - категория внутренняя: можно быть рабом в душе, занимая высокий пост и обладая почти неограниченными полномочиями, и можно оставаться свободным в душе, даже находясь за решеткой"...

Сразу же после допроса отправили в карцер - угрозы надзирателя осуществились.

"Здравствуй, карцер, не дам я тебе соскучиться по мне!" - Вадим удивлялся своему спокойствию и какой-то апатичной готовности ко всему, переступая порог одиночки.

После "темницы" ночь в карцере прошла как-то легко и незаметно.


Глава 5
БЕЗ ПРОБЛЕСКА НАДЕЖДЫ

Наутро ожидал новый сюрприз - перевели в "камеру смертников".

По сравнению с карцером, это номер - люкс: койка, матрас с одеялом, решетчатый квадрат под потолком с видом на городскую улицу. Давит лишь одно - сама атмосфера, дух камеры, скорее, искусственно нагнетаемый для постоянного держания заключенного в напряжении. Все время мозг сверлит, пусть, быть может, и ложная мысль: "Для скольких несчастных эта камера стала последним пристанищем в жизни?.." Тяжелее всего давалось время с десяти вечера до часу ночи, когда думы о беременной жене и больной матери, от которой поначалу всячески старались скрыть арест сына, мучали сильнее, становясь почти невыносимыми.

Вновь стал преследовать сон, который снился в "темнице": двое без лиц вели его куда-то в непроглядную тьму, в неизвестность. Будущее расплывалось в этой тьме.

В дневнике нервно и неровно выстраивались строки: "Странно, почти у всех так мало надежд на будущее. Все сводится к механическому счету месяцев и годов, сменяющих друг друга. Свеча жизни сгорает, не давая света и тепла. Будущее мрачно, представляется нищим, убогим, ужасным. Где-то там, снаружи, все будет идти своим чередом, будут происходить события, решаться мировые и личные проблемы. Здесь же, в этой затхлой среде, нет и проблеска надежды на лучшее. Все, что я понимаю - это то, что существует Счет, который непременно должен оплачиваться. Кто-то будет платить по этому Счету, а некто при этом будет вбивать что-то ему в голову..."

Допросов и заумных бесед больше не было: заключенного решили расколоть самым древним и примитивным способом. Били остервенело, четверо в масках, резиновыми дубинками. Били куда попало: по голове, лицу, бокам, спине, животу... Этим людям казалось, что доказать наличие того, чего на самом деле не было, легче, чем признать отсутствие такового.

"Неужели нет выхода?.. Не бывает такого, ведь существует же Бог?!. - мучился Вадим.

- Боже, упаси меня от греха возненавидеть тебя, как ненавидишь Ты меня в эту минуту!.."


Глава 6
СТРАСТИ ВОКРУГ ОРУЖИЯ

Пребывающий сейчас в неволе в бытность следователем военной прокуратуры в основном занимался преступлениями, связанными с оружием.

Пару месяцев назад, в застывший в августовском зное день, изредка волнуемый накатывающимся с окрестных гор ленивым ветерком, он вел допрос в своем небольшом, по-военному необустроенном кабинете. Напротив сидел молодой человек с безразличным тусклым взглядом и выражением полнейшего равнодушия на широком щербатом лице, окаймленном жидкой бородкой. Он умудрялся вывозить небольшими партиями оружие из воюющей республики. Он - кандидат в депутаты парламента (!) и гнуснейший, в понимании Вадима, из преступивших закон и нравственные принципы. Разумеется, за ним стояли люди, группа людей, заинтересованных в грязном бизнесе. Вадим почти уже знал, куда выведет его раскручивание клубка, кончик нити которого он держал в руках.

Вывозилось в основном трофейное оружие, которое тщательно чистилось и подкрашивалось. Механизм преступного бизнеса был четко налажен и действовал без перебоев. Невзрачный на вид грузовичок беспрепятственно провозил оружие через таможню (там был свой человек). В условленном месте на территории соседней республики ждали специальные люди, которые, принимая и реализовывая "товар", получали свою долю.

Война, не скрывая того, творила не только героев, но и антигероев. Таких паразитов было немного, но вред, наносимый ими истекающей кровью республике был огромен.

Вадим не жалел себя, твердо намереваясь раскрутить дело на всю катушку. Суровое наказание должно было навсегда отбить охоту подобным любителями грязной наживы. При этом его не пугала перспектива наступить на чью-то "авторитетную" ногу, впасть в немилость тех, кого война и определенное стечение обстоятельств практически поставили над законом.

Сам преступник явно не боялся его. Не чувствовалось и тени раскаяния - он был развязен и нагл:

- Не трать энергии понапрасну, господин следователь! Не по зубам тебе орешек!.. - сверкнувший злобный огонек на миг прорвал безжизненную тусклость его глаз.

Вадима так и подмывало врезать со всей силы в циничную рожу "продавца" Родины.

- Расколем, не таких кололи! - стараясь быть спокойным, ответил он...


Глава 7
В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Вадим отпустил подследственного до следующего, финального, как он предполагал, допроса и положил бумаги в сейф. Откинувшись на спинку потертого чуть ли не до дыр кресла, он думал с негодованием, устало прикрыв глаза: "Мыслимо ли - торгующий родиной кандидат в депутаты?! Как только жизнь, вбирая в себя столь много противоречий и контрастов, не запутывается сама в себе? Благородство и великодушие соседствуют с низостью и подлостью, беззаветная храбрость и самоотверженность уживаются со шкурничеством и малодушием... Этот урод делал деньги на крови своих соотечественников, обезоруживая их перед противником, мощь которого растет с каждым днем. Он исподволь продавал родную землю - таким нет пощады!.."

Вадим, которому едва исполнилось двадцать семь, был полон сил и честолюбия, и не случайно принципом своей работы избрал - "закон, не взирая на лица". От буквы закона он действительно старался не отступать, но время было необычное, военное: реалии требовали совершенно нестандартных подходов к тем или иным ситуациям.

Контингент, с которым следователь имел дело, был специфичен. В молодой республике, вынужденной защищаться, ходило много оружия, в том числе незарегистрированного. Вооруженный человек опасен и непредсказуем, а когда в силу обстоятельств он теряет контроль над собой и чувство меры, становится опасен вдвойне.

Нередко в адрес работников прокуратуры поступали угрозы - большей частью анонимные, но однозначные и категоричные по сути своей - "в расход". Приходилось быть крайне бдительным, действовать на опережение. Не случайно сама прокуратура походила на небольшое, мобильное воинское подразделение, составленное в основном из опытных бойцов.

Самому Вадиму боевитости и находчивости было не занимать. Увлечение спортом, каждодневные тренировки воспитали в нем самообладание, не изменявшее в самых сложных ситуациях. Он привык решать различные жизненные проблемы, надеясь почти исключительно на себя, старался быть предельно объективным, независимым и самостоятельным.

В то же время жизнь заставляла быть реалистом. Работа в экстремальных условиях очень скоро сняла с глаз пелену юношеских лет, в розовом цвете которой правосудие представлялось исключительно справедливым, независимым от общественно-политической конъюнктуры, давления и вмешательства извне - оно вынуждено было считаться с определенными реалиями, а нередко и уступать им. Порой размывалась черта между законом и чьей-то волей.

Помимо писаных законов, в жизни были и сотни неписаных правил и норм поведения. Все в жизни перемешивалось и переплеталось, накладывалось одно на другое, объединялось, образуя где-то на время мощь и силу, и, наоборот, боролось и сталкивалось, расшибалось, разрушаясь, разделяясь, расшепляясь, растворяясь, превращаясь в ничто, или почти в ничто. То, что вчера казалось незыблемым, сегодня считалось малозначительным, смешным, устаревшим. Согласно этим неписаным законам миропорядка, одни погибали на фронте - другие делались генералами, одни нищали - другие становились хозяевами жизни. Победителем же часто оказывался тот, кто был циничнее, наглее и хитрее других... Все это было пошло и несправедливо. В пароксизме отчаяния такие принципиальные и сильные духом человеческие индивидуумы, как Вадим, пытались найти, постичь истину в этом море беспорядочного неуемного и алогичного движения.

Но истина была вне этой суеты, выше нее...


Глава 8
ПОДЛОГ

В тюрьме у Вадима уже было достаточно времени, чтобы попытаться понять, каким образом зеленые купюры оказались в папке с документами в его сейфе и почему, оперативно отреагировав на анонимный звонок, бывшие коллеги даже не захотели как следует выслушать его. Все дело в сумме: подумать только - 400 долларов! Таких денег он в жизни в руках не держал. В бюджете самой прокуратуры столько не наберется!

Зарплата его, неплохая по меркам военного времени, едва равнялась 10 долларам, и чтобы накопить такую сумму, которая оказалась в сейфе, потребовалось бы по меньшей мере три с половиной - четыре года, да и то при условии, если все это время держать зубы на полке.

Как же все-таки валюта оказалась в сейфе? Вадим вел расследование собственного случая - за "того парня", который должен был сделать это, прежде чем отправить его за решетку.

Версию о том, что в его отсутствие кто-то чужой мог проникнуть в кабинет и открыть сейф некой универсальной отмычкой, он отверг - прокуратура круглосуточно и хорошо охранялась. "Может, подкупили кого-то из своих?.. Вряд ли...", - гадал Вадим.

Внезапная догадка отозвалась болью в области сердца. "Как можно было так опростоволоситься - с этим гадом нужно было быть всегда начеку!.." Да, деньги, улучив момент, подложили во время допроса. И сделал это щербатый: у него и его друзей такая сумма, без сомнения, водилась.

Просто нужно было отвлечь "не в меру" энергичного следователя от дела и вывести его, хотя бы на время, из игры.

Не подозревая того, Вадим, собственноручно положил себе в сейф "компромат", притаившийся в толстой папке среди рабочих бумаг на столе.

И нашлись же горе-коллеги, которые клюнули на это и с энергией, достойной лучшего применения, взялись, не мудрствуя лукаво, доказывать наличие несуществующей "взятки".


ЭПИЛОГ

Бог, к которому узник взывал в минуты отчаяния, существовал и видел все, что творилось под ним. И в происходящем меньше всего была Его вина: внизу, на земле, человечество было заражено вирусом зла, алчности и недоверия. Человек жить не мог, не умел без того, чтобы доказывать "ближнему" своему что-либо силой, добиваться чего-то ложью и обманом.

Не замечая трагедии отдельного, конкретного человека, человечество в целом не хотело остановиться, одуматься, признать фальшивость и призрачность выбранных ориентиров и целей, осознать свое истинное предназначение и возвратиться к Богу.

Бог видел все это и всячески внушал людям, что реальность, когда его, Божья истина предстанет во всей своей наготе и величии, наступит непременно - у каждого в свое время. И что выдержавшего натиск времени, претерпевшего и не растерявшего попусту себя в суете жизни и времени, ожидает достойное вознаграждение...

Подходил к концу шестой месяц пребывания в Изоляторе временного содержания. "Признания" о получении взятки не было: следователи давно уже оставили Вадима в покое, тюремщики прониклись к нему уважением, помогали кто-чем мог, предлагая горячий чай, сигареты.

Несмотря на небывало суровую зиму, весна 95-го пришла в город по календарю. Паводком разлилась по улицам, прежде цвета "хаки", совсем по-мирному разноцветная толпа (война, кажется, шла на убыль, а фронт удалялся от города). Расцвели в улыбке лица людей, после страданий в полутьме сырых подвалов наконец увидевших свет Божий, вдохнувших полной грудью.

Вадим наблюдал все это через решетчатый квадрат и радовался безотчетно за "ближних своих" - этих искусственно отдаленных от него людей. Все было как многие годы назад, как в мечте, мечте о мире. "Счастье - это, наверное, жить там, где никогда не бывает войн", - думал он...

Всему на земле предопределен свой срок. Исчерпал себя и срок, который определили сами люди себе же подобному, чтобы доказать что-то ему и самим же себе.

Покидая свое мрачное обиталище, Вадим улыбнулся, сам не зная чему. Кругом было светло, тепло, просторно, шумно. Все дышало настоящей жизнью и, казалось, было наполнено особого смысла. С непривычки кружилась голова...

1999 год


Агония

В палате онкологической больницы свет горел до самого утра, словно для того, чтобы подчеркнуть крайнюю уродливость облупившихся, заплесневелых стен и потолка.

У постели умирающей сидели двое. Он держал прозрачную руку женщины, которая приходилась ей тетей, не давая пальцам, пока еще на удивление сильным, сжаться, чтобы не мешать работать капельнице, безуспешно пытающейся через едва обозначающиеся вены влить жизнь в угасающий организм. Она же, истощенная за неделю круглосуточного ухода за матерью физически и душевно, тихо причитала, уже смирившись с неизбежностью смерти.

Умирающей было 65 лет. Борясь со смертью, женщина с шумом хватала ртом воздух и тяжело выдыхала его. Что-то изнутри, видимо, изгрызало ее, причиняя ужасную боль - каждые 3-4 минуты умирающая издавала резкий стон. Они пытались заговорить с ней, звали ее, но женщина уже не отвечала. Каменная маска смерти постепенно покрывала лицо, сквозь полуоткрытую щель глаз смотрели неподвижные стеклянные зрачки.

Шел третий час. Свежесть ночи приправлялась холодным дыханием смерти. Но смерть не спешила забирать душу, словно наслаждаясь агонией. Она невидимо стояла у изголовья женщины, терпеливо ожидая своего часа.

Вдруг умирающая слабо чихнула. Потом еще и еще раз. Проблеск надежды?! Дочь сказала, что это повторится ровно десять раз. Действительно, умирающая чихнула ровно десять раз. Привычка сильнее человека и не изменяет ему даже в экстремальных ситуациях.

Врача не было. Ему позвонили, предупредив, что пациент умирает. Он обещал придти лишь к утру, наказав дежурной медсестре сделать укол и следить за капельницей. Медсестра входила каждые полчаса, делала с меланхоличным видом то, что назначил врач, и, прождав ради приличия минут пять, уходила к себе в соседнюю комнату - подремать. Потом снова приходила, смотрела как по прозрачной жиле капельницы, похожей на человеческую, течет неторопливая жидкость, трогала и поправляла стойку и саму капельницу... Он глядел вслед уходящей сутуловатой медсестре и думал, как трудно работать в этом мрачном переправочном пункте из жизни в смерть и как тяжело умирать в царящем здесь холоде и безнадежности.

- Хорошо, что ты рядом... - прошептала ему двоюродная сестра. - Иначе я выбросилась бы в окно...

Он не ответил, продолжая сжимать в своей ладони уже сдающуюся руку.

На соседних койках лежали еще трое больных - старушкам было уже за семьдесят. Практически их ждала та же участь - просто, жизнь их, а вернее, смерть, была растянута во времени. Словно понимая это, они продолжали спать, делая вид, что не замечают присутствия в палате смерти и человеческого страдания. И лишь старушка напротив проявила участие в происходящем, подвинувшись и пригласив сходящую с ума дочь умирающей прикорнуть у себя на койке.

Он держал руку, из которой почти уже вышла жизнь и вместо крови (умирающая страдала лейкемией) текла жидкость, выдавливаемая капельницей из себя. Эта маленькая, невесомая рука неизменно дарила окружающим радость и тепло, не уставая и не оскудевая никогда... Теперь смерть заявляла свое право на эту заботливую и любящую руку, и она медленно уступала ей.

"Отчего с такой болью разрываются невидимые нити, связывающие человека с жизнью, и почему так жестоко обходится напоследок жизнь с людьми, в которых сама жила на протяжении десятилетий? Разве она, эта добрая и безобидная женщина, заслуживает таких странных и ужасных мучений, - он держал безвольную руку умирающей в своей крепкой ладони и пытался понять, в чем секрет силы жизни, где берет свое начало эта сила и куда уходит. - Почему человек не остается вечно молодым и сильным на протяжении всей отпущенной ему жизни?.. Ведь чем взрослее человек, тем беззащитней он перед жизнью. И не было бы разумнее, если бы дожив до сорока, люди умирали, а вернее, исчезали или растворялись в воздухе в расцвете сил и здоровья, чтобы никто не стал свидетелем их агонии, беззащитности, стыда и унижения перед смертью. Ведь в такие минуты сама жизнь кажется жалкой и бессмысленной..."

Когда забрежжил рассвет, подошли и другие родственники. Он вышел на больничный двор и закурил.

"Странная вещь - смерть... Как можно вдруг перестать быть хозяином своих ощущений, чувств и переживаний?... Не владеть каждым движением тела и души... Не быть хозяином самого себя, своего естества... Не чувствовать более себя, отречься от себя, того не желая... Превратиться в ничто - навеки раствориться в великом Ничто... Лишиться даже такого вот маленького и странного удовольствия, как потягивать эту дурно пахнущую, дрянную сигаретку... Это непонятно и ужасно..." - думал он, стараясь не слышать стенаний, доносящихся сверху.

Смерть, забрав свое, ушла. На душе оставались пустота, обида и какая-то невысказанность.

2001 год


Одиночество, или Разбитое зеркало

Почувствовав внезапную слабость в членах, Он опустился на диванчик напротив трюмо. В глубине изрядно запылившегося зеркала отражался крайне худой и заросший субъект. Сейчас, в минуту недомогания, Он ощутил себя как никогда одиноким - покинутым, обманутым, стертым... А ведь Он так торопился жить, страстно продвигаясь к цели и предвкушая с замиранием сердца, что вот-вот будет признан наконец и, купаясь в лучах собственной славы, станет великодушно дарить окружающим тепло и радость!.. В действительности все оказалось не так.

Теперь, в неполные свои тридцать пять, Он пришел к выводу, что в погоне за недостижимым растратил почти всего себя. Слава, лишь коснувшись своим невесомым крылом, ускользнула, оставив после себя обманчивую розовую дымку. Окружающие же не поняли и не простили Ему "вечного его желания отличиться". Когда Его покинула и женщина, обещавшая стать спутницей жизни и делить с ним все горести и радости, что-то вдруг сломалось внутри. Он пристрастился к спиртному, и опасная трясина медленно засосала его. Вино давало лишь временное облегчение, а отрезвление бывало страшно болезненным... Он чувствовал себя живым трупом, не нужным никому и, что ужаснее всего, самому себе...

Оправившись от внезапного недомогания, Он поднял голову и только тут заметил, что субъект в зеркале, который по идее должен был быть его отражением, не полулежит, как он, безвольно развалившись, а стоит, непринужденно облокотившись на спинку диванчика. "Это не я!" - лихорадочно пронеслось в голове. Он протер глаза и даже ущипнул себя, как это водится, чтобы убедиться, что не бредит. Но Отражение продолжало стоять в прежней позе, и лишь, как показалось ему, скривило губы в ироничную складку.

- Нет, это не я... - произнес Он вслух, резко оглянувшись назад - не стоит ли кто там?

- Верно, это не ты... Более того, отныне я твой антипод, - послышалось в ответ из зеркала. - Прости, но я страшно устал и отказываюсь далее служить тебе.

- Ты чего?! Присядь, успокойся, - не сразу Он пришел в себя. - Ты же всегда был таким тихим и послушным.

Отражение усмехнулось, не скрывая презрения и отвращения:

- Что ты прокис? Встань, встряхнись, предприми что-нибудь... Фу, глядеть на тебя тошно!

- Да пошел ты - тоже мне советчик! - Он решил показать, что не боится странного субъекта (да и было бы нелепо и глупо пугаться собственного отражения).

Отражение надменно вытянулось:

- Ты ли это? Я поражаюсь твоей апатии и безволию... А помнишь каким самонадеянным, твердым и целеустремленным был? Как отстаивал свою правду и вопреки всему стремился оставаться самим собой?.. Да, за это тебя часто били. Но как я тогда, весь помятый и в синяках, гордился и восхищался тобой!

- И что же? Армия врагов и тайных недоброжелателей день ото дня росла. Черная зависть и ненависть горели в их сердцах, они с упоением ждали минуты, когда я поскользнусь наконец, споткнусь и упаду, чтобы позлорадствовать вдоволь, почитать нравоучений о том, что я не так понимаю жизнь и неправильно живу... С годами становилось все труднее бороться с ними, и я, пусть и запоздало, сделал для себя одно открытие - не надо суетиться и пытаться обогнать всех. Себя-то не обойдешь! А будешь очень спешить, наоборот, отстанешь от всех: не лавров победителя удостоишься, а окажешься в полной изоляции - ведь люди не прощают успехов ближнему своему. И тогда придется бежать обратно к ним, "обойденным" тобою, и сдаться им на милость...

- Но ведь и теперь ты в полном одиночестве, - Отражение не сдавалось.- От тебя отвернулись все друзья и женщина, которая любила тебя. Это теперь ты даешь повод потешаться над своей слабостью. Ты напоминаешь страуса, прячущего в минуту опасности голову в песок и оголяющего тылы...

Он тяжело отдышался, поерзал на своем ложе, пытаясь удобнее устроиться. Затем последовала настоящая тирада...

- Друг мой, для того, чтобы человеческое стадо признало тебя, нужно всячески потакать ему и лицемерить. Унижаться перед сильными, чтобы не затоптали они тебя и "терпеть" слабых, чтобы не озлобились на тебя и не ставили исподтишка палок в колеса. Только так можно выжить и преуспеть. Но ради чего, спрашивается?.. Ведь сама жизнь - бессмысленная борьба с предсказуемым и одинаковым для всех финалом. Вот потому я и лег в дрейф... Что касается друзей, то они суетливы и причиняют одни неудобства. Многие искали со мной дружбы большей частью из корысти. Ведь дружба обычно - подсознательный расчет, а бескорыстный друг - уникальная редкость в природе... И женщина, которую ты имеешь в виду, любила меня, как это ни горько сознавать, из себялюбия и честолюбия. Она рассчитывала, уцепившись за меня, въехать в светлое и обеспеченное будущее. Но когда поняла, что я не птица высокого полета, не орел, а всего лишь "белая ворона", ушла без оглядки. Упорхнула... А я, дурак, любил ее по-настоящему, как мог...

- И что теперь, философ, ты доволен своей изолированностью от всех и всего, или и теперь хочешь всего-навсего отличиться?.. Понимаю, у тебя критический период - психологи называют твой возраст переходным: "кризис среднего возраста" и все такое... Но ведь для большинства - это этап для перехода в новое качество, трамплин для взлета. Многие выходят из него окрепшими и умудренными. Ты же трусливо бежишь от жизни...

- Все мы одиноки в этом мире, и каждый в свое время приходит к пониманию этого. Кого-то такое открытие вышибает из колеи, а кто-то воспринимает его как некое избавление. Согласись, противостоять звериному напору толпы можно только самоизоляцией...

- Не рано ли хоронишь себя? Оглянись вокруг - многие добиваются своего, беря от жизни то, что им нужно. Чем ты хуже других? Ты притворяешься, а внутри тебя снедает чувство обиды и бессилия - мне ли, твоему отражению, не знать этого? А ведь ты мечтал стать великим человеком, знаменитым литератором...

- Все это ребячество - игра не стоила свеч. - Он тускло улыбнулся. - "Любви, надежды, тихой славы, недолго тешил нас обман..." - сетовал сам Пушкин... Я завяз в собственных мечтах, а сладостные надежды так и остались таковыми. Мечтать - это все равно, что разглядывать себя в кривом зеркале. Позировать и кокетничать перед кривым зеркалом жизни, которое тихонько посмеивается над твоими жалкими потугами и наивностью. И редко у кого хватает ума и мужества разбить его без сожаленья.

- Но ты был всего в двух шагах от своей мечты... Тебе пророчили блестящее будущее, сам же ты сиял от счастья и работал денно-ношно, чтобы увеличить это счастье. Что же теперь случилось с тобой? Почему ты плюешь в собственный колодец?

- Самая великая ошибка молодости - стремление установить абсолютную власть над материальным, с которым соприкасаемся. В юности нам, полным энергии и самоуверенности, окружающее кажется незыблемым и вечным. Мы пытаемся материализовать саму мечту и ради благ мира готовы без раздумий броситься в ненасытную толпу, топтать ближних своих. Однако, с годами начинаем постепенно сдавать. Рано или поздно корабль нашей жизни терпит крушение, разбившись о рифы и предательские мели, и мы, слабые и изнуренные, отдаемся целиком воле течения. Счастливы те, кого добрая волна приводит в редкую тихую гавань того суетного и сумбурного, что называется жизнью. Здесь, вдали от мирского шума, начинаешь переосмысливать и по-настоящему понимать суть происходящего. Оставшись наедине с собой, занимаешься самоустроением, а вернее, самоотстранением. Ты уже не помыкаем страстью, а душа принадлежит только тебе, и никто не лезет в нее. Для самодостаточных людей одиночество не страшно - в одиночестве они лишь обретают свободу. Свободу покоя! Однако, не все могут понять величия покоя, когда внутри у тебя больше ничего не болит, когда не хочется больше барахтаться и делать суетные движения, чтобы остаться на волне беспокойного моря жизни...

Отражение прервало очередную Его тираду:

- Позволь сделать одно едкое, но справедливое замечание - не в тихую гавань ты заплыл, а сбился с курса. Ты, второй месяц пьющий горькую, считаешь себя свободным? Ты, и часа не обходящийся без вина и пытающийся утолить им тоску по несбывшемуся, называешь себя самодостаточным? Ты всего-навсего резонер, ушедший в мир иллюзий. И не оттого ли у тебя ничего не болит, что внутри у тебя все умирает?..

- Как это ни странно, но порой мы достигаем того, о чем мечтали. Однако, поверь, одинаково несчастливы и те, чьим стремлениям не суждено сбыться, и те, кому удалось добиться чего-то. Потому что на пути к своей мечте мы губим в себе много естественных и хороших человеческих качеств. И очень часто свершившаяся мечта - убитая мечта, совсем не то, что мы воображали. А между удачей и неудачей нередко стоит знак равенства... Помнишь первые мои несчастные стишки - какими чистыми и наивными они были?.. В этом и была их сила. Но они лишь забавляли закостенелую публику. А когда я нашел, как мне показалось, правду и стал в открытую говорить ее, она была воспринята в штыки. Общество недвусмысленно давало понять, что правда моя ему не нужна и не вписывается в тот застоявшийся уклад жизни, который оно создало для своего удобства. "Не смей!" - кричали мне на каждом шагу. И чем дальше, тем больше приходилось натыкаться на непробиваемую стену условностей, которой окружили себя все ячейки общества, в том числе так называемая "литературная элита" из выживших из ума старичков - в целях собственной же защиты... Но сейчас я свободен, потому что изжил жажду славы и признания. Я больше не раб тщеславия и успеха!..

- Значит, и правда тебе больше не нужна? - Отражение иронично усмехнулось.

- Что правда? Где она обитает и как ее искать? Не в воображении ли она только и существует?.. Зачем растрачивать жизнь в бессмысленных попытках поймать призраков? Ведь, согласись, я хотел объять необъятное. А теперь вконец выдохся: перо валится у меня из рук, а Музы посещают все реже и реже. И слава Богу! Поэзия - тщетные потуги. Ведь даже если порой удастся искусно облечь в слова тончайшие душевные движения и порывы, то многие ли оценят это по достоинству. Большинству людей поэзия органически чужда - массы не воспринимают и не приемлют прекрасного, если оно абстрактно и не принадлежит им исключительно и целиком... Зачем же тогда метать бисер перед свиньями?

- Но ведь ты опускаешься на глазах, и вино, как ржа железо, изъедет вскоре всю твою душу - такую недоступную и непонятную, как ты пытаешься доказать, для других... В тебе борются два человека - человек возвышенный и раб подлых страстей. Последний, увы, все чаще берет верх... И что это за жизнь -пьешь напропалую целую неделю, чтобы затем надолго свалиться в постель, а придя в чувство, снова приняться за старое - дурманить себя. Погляди на себя - весь общетинился, плечи отвисли, а голову ленишься поднять. Извини, но если так будет продолжаться, на месте свиньи окажешься ты сам...

- Замолкни же, не тебе судить! И знай свое место - ты всего лишь отражение!.. Мое собственное отражение. Ты должен делать все так, как хочу я - повторять в точности каждый мой жест и каждое движение, даже если это тебе не нравится. Ты должен копировать меня - и больше ничего!.. Я бы с удовольствием отвесил тебе пощечину, не будь ты всего лишь бесплотным подобием моим, - Он глухо рассмеялся.

- Тогда я покидаю тебя, - с безразличной иронией произнес субъект. - Я не собираюсь дальше быть твоим собутыльником и потакать твоим прихотям.

Из зеркала действительно кто-то вышел и прошел мимо - во всяком случае Ему так показалось. По спине пробежал мороз, но Он постарался не выдать себя.

- Иди, иди и не оглядывайся! Зачем мне отражение, если оно не копирует, а вдобавок еще и перечит?! - не поворачиваясь, бросил Он вслед уходящему субъекту.

Он еще раз ущипнул себя - не сон ли это? Затем, желая поскорее избавиться от кошмара, потянулся к графину на тумбочке, налил полный бокал вина и опорожнил его одним большим глотком. Потом еще... В обволокшем его тумане Он стал воспринимать случившееся как нечто забавное. Когда наполнил бокал в третий раз, то по привычке, появившейся в последнее время, потянулся к зеркалу чокаться, забыв, что его визави уже нет.

- Хм, человек без отражения. Вот пикантно!.. Впрочем, я всегда был непохож на других.

Вылив содержимое бокала в себя, Он сердито буркнул:

- Тоже мне судья. Кто ты такой без меня?! Одна лишь тень!

Он налил еще...

2002 год


Рождение человека, или Преодоление боли

Вот появился на свет Божий еще один человек, а вернее, живой комочек, несущий в себе идею человека. В бессознательном испуге и одновременно с непринужденной смелостью ворвался он криком своим в нашу устоявшуюся взрослую жизнь, и все вокруг вдруг засуетились, подгоняемые этим требовательным криком-плачем. Отчего же столь неистово плачет этот несмышленый человечек, что терзает его? Неужели только боль?

Боль, известно, категория не только физическая - она часто рождается из печали, грусти, боязни перед опасностью и даже перед неизвестностью. И появившийся на свет малыш наверняка интуитивно чувствует, какими опасностями и угрозами наполнена неизвестность, называемая Жизнь. Так что плач - нормальная реакция маленького человека на окружающий его мир. И причину боли он инстиктивно (и, наверное, справедливо) ищет вне себя - она кажется ему странной и незаслуженной, потому и плачет малыш с таким негодованием.

Малыш вроде бы смотрит в упор, а на самом деле - куда-то вдаль, мимо тебя. Его маленькое личико вечно в движении: оно то проясняется в какой-то отвлеченной полуулыбке (говорят, малыш общается с Ангелами - в первые дни это невинное создание принадлежит только Богу), то сморщивается, словно в недоумении. Перед ним, несмышленным, по воле тех же Ангелов открываются бесконечные голубые дали космоса и нескончаемые тернистые дороги жизни. В один миг - на стыке космического и земного, кажется, приоткрывается даже завеса Судьбы, чтобы обнажить секрет ее, но все вдруг снова окутывается таинственной пеленой. Жизнь - загадочная и противоречивая штука: невозможно понять ни ее начала, ни конца, потому что тайна рождения и смерти вне самой человеческой жизни и ее ограниченных земных рамок.

Тем временем мать трепещет над каждым движением своего чада, стараясь оградить этот хрупкий сосуд жизни от грубых прикосновений той же жизни извне. "Боже мой, столь невинное создание!" - невольно вырывается у нее, и сердце ее окатывает новая волна нежности. Но жизнь, несмотря на старания взрослых, трогает малыша, обещая однажды, когда рядом не будет ни отца, ни матери, поговорить с ним тет-а-тет, начистоту, раскрыв все карты свои. Боль и угроза боли будут сопровождать появившегося на свет человека всю жизнь, уча преодолевать их и одновременно бояться и остерегаться. Боль будет стараться всячески унижать его, подчеркнуть зависимость от себя. Она попробует превратить его в труса и подхалима. Но в один прекрасный миг он преодолеет боль и, став выше нее, с гордостью осознает себя Человеком, так как поймет, что не боль является регулятором поступков и действий, а Дух, который зреет и крепнет вместе со становлением человеческой личности.

Между тем родители не помнят себя от радости и счастья. Новые мечты и надежды переполняют их. Отец и мать видят в новорожденном себя и свое продолжение. Они искренне верят, что дети достигнут всего того, чего им самим не удалось добиться в жизни. Дедушки и бабушки не менее счастливы - глядя на малыша, они снова и снова вспоминают и переживают свою молодость и любовь. Они желают, чтобы малыш поскорее вырос, даже не задумываясь о том, что вместе с его взрослением уходит, приближаясь к критической черте, их собственная жизнь. Они ждут-не дождутся, когда внучек встанет на ноги и прогуляется с ними за ручку по улицам и скверам, словно Весна и Осень. Весна и осень, дети и старики схожи в главном: они - начало и конец - близки к тайне жизни и смерти. Младенец и старец - словно два альпиниста у подножия высокой, крутой горы - одному еще только предстоит взбираться на нее, другой уже сошел с нее, усталый, изможенный... Поэтому они сочувствуют без слов друг другу и бессознательно тянутся друг к другу.

Тем временем ребенок растет, как того велят незыблемые законы Времени и Пространства, набирая первый опыт. Жизнь выводит на этам чистом листе (tabula raza) первые строки, все больше втягивая человечка в себя и предъявляя ему все новые и новые требования. Увы, не все принимают вызовы судьбы с достоинством, и нередко прожитая жизнь - не совсем удачная, неизданная, не принятая обществом рукопись...

А настоящий человек - это каждодневный тихий и часто не замечаемый окружающими подвиг. Это - постоянная борьба с самим собой и преодолевание боли, которая рождается вместе с человеком, живет с ним всю жизнь и даже остается после него.

2003 год


Изгой

Роман как-то не вписался в небольшое солдатское общежитие, сложившееся в ходе боевого дежурства резервистов в горах. Ребята на посту были опытные, наторелые в военном деле. Многие из них имели по несколько ранений на фронтах длительной войны, которая еще пару лет назад полыхала вовсю. Они гордились своими шрамами и часто рассказывали о собственных подвигах. Рассказывали хладнокровно, будто не придавая своим геройствам особого значения. Роман же всю войну находился в России, а вернувшись месяц назад на родину, был призван вместе с другими военнообязанными на трехмесячные сборы. И суровый солдатский быт с тысячами своих неписаных законов оказался явно не для него.

Роман совсем растерялся: ему претили вяжущая на вкус, однообразная солдатская похлебка, сырость блиндажа и дымящая печка. Нещадно кололись грубые, сколоченные из наспех очищенных стволов молодых деревьев и ветвей нары, обложенные сухой листвой, кусали насекомые. Но главным неудобством был тяжелый ручной пулемет, который, вместо автомата, как у других, почему-то поручили именно ему. Он не только не знал как с ним обращаться, но и как поступить - таскать ли все время с собой или спрятать где-нибудь? "А вдруг потеряется..." - Романа пробирал ужас от этой мысли. То и дело натыкался он на осуждающие взгляды сослуживцев и слышал за собой обидные слова, лучшими из которых были - маменький сынок.

Чтобы получить досрочное освобождение от сборов, Роман пошел на хитрость - решил не снимать ботинок и не мыть ноги до тех пор, пока они не покроются чиреями. Однако, вопреки ожиданиям, искусственные грибки не произвели впечатления на видавших виды сослуживцев и не вызвали у них жалости. Наоборот, Романа совсем "зачморили", загрузили всяческой работой, переложив каждый часть своих обязанностей на него. Он должен был в день три-четыре раза таскать воду из родника, находящегося глубоко в ущелье, убирать блиндаж и территорию вокруг него, вырезывать квадратиками дерн саперной лопатой для укрепления земляной крыши блиндажа, вычерпывать золу из печки, убирать со стола и мыть посуду... В общем, выполнять самую непочетную, черную, но необходимую в солдатском быту работу. За это сослуживцы прозвали его Мамой, и это святое для каждого в отдельности слово звучало в отношении Романа кощунственно, некрасиво, с нескрываемой издевкой.

Перед отбоем Роман садился дежурить у печки. Он должен был поддерживать огонь, периодически бросая в железное зево впрок расколотые им же дрова, и рассказывать засыпающим сослуживцам анекдоты до тех пор, пока они не затихнут на грубых нарах, заснув тяжелым солдатским сном.

Роман давно уже исчерпал запас анекдотов и, чтобы не повторяться, каждый раз выдумывал что-то от себя. Тайно надеясь возвыситься в глазах сослуживцев, рассказывал небылицы о своих похождениях в России, в которых он выступал крутым и дошлым парнем. Он кормил ребят мнимыми своими авантюрами на "гражданке" в отместку за их геройства на войне, рассказы о которых Роман всегда слушал со скрытой завистью. Бывалые товарищи относились к байкам Романа, особенно к его успехам у слабого пола, весьма иронично, но слушали от нечего делать, изредка грубо прерывая, когда тот особенно зарывался в своих фантазиях.

- Негодяй, у тебя гарем что ли был? Каждый раз новое имя... - уже засыпая, вяло бросил Вардан.

- Да этот новоявленный Дон Жуан наверняка в жизни к женщине не прикасался, - тоном, не допускающим сомнений, возразил Лева. - Ты не выпендривайся, а следи за огнем. Если замерзну - не сдобровать тебе!

Если Роман засыпал невзначай и печка остывала, то на него сыпались не только брань и проклятия - летели ботинки, каска и другая нехитрая солдатская утварь. У него всегда были красные глаза и опухшие от бессонницы, а вернее, от недостатка и жажды сна веки. Он худел день ото дня, постоянно снедаемый чувством голода, хотя, давно уже переборов отвращение, ел больше всех - в обед ему оставляли чуть ли не полкотла овсяной или гороховой похлебки.

- Да у него совсем нет аппетита! - иронизировали ребята, наблюдая как Роман с жадностью поглощает то, что другие едва осиливали с полмиски.

Когда все засыпали, Роман тихо колупал кожуру от черствых хлебных батончиков, выданных блиндажу вперед на целую неделю, ложил их в рот и перед тем как проглотить долго смаковал их. Он старался не чмокать, прекрасно зная, что товарищи не простят ему тайного его чревоугодия.

К утру Роману разрешалось соснуть на два-три часа. Свернувшись калачиком, он засыпал в углу блиндажа, который несмотря на крайнюю тесноту никто не занимал - кто-то брезговал, а кто-то считал ниже своего достоинства ложиться там, где спит изгой. Роман не спал, а вырубался в продолжение этих быстолетящих часов, и ему не снилось ничего: ни дом, ни мать, ни девушка, которая, быть может, была у него. А если нечаянно и приснится что-нибудь - не сон, а что-то непонятное, как будто пролетит большая черная птица, коснувшись своим тяжелым крылом - то все тот же повседневный для него кошмар: натыкающиеся друг на друга в темноте тесного блиндажа солдаты, их злые лица и ругань, дымящая печка и булка вечно не хватающего хлеба. Сон и явь у него слились в одно...

Едва брезжил рассвет, Романа будил часовой, и он, полусонный, привязывал к себе на спину и грудь фляги и термоса, брал в руки два больших бидона и спускался в ущелье к роднику. Шел он босой - ребята запретили ему надевать ботинки, уверяя, что утренняя роса лечит от грибков. Роман возвращался весь в царапинах и ушибах от колючих кустарников и острых камней. Он наполнял котлы водой для приготовления завтрака и чая, разжигал огонь, и если время позволяло, дремал прямо у костра.

Но однажды Роман опоздал. В горах уже рассвело. Обещая жаркий день, летнее солнце все выше поднималось над убогими блиндажами, из которых уже вышел последний солдат. А Мамы все не было... Это грозило отсутствием воды, перед которой все были равны и от которой в равной степени зависел каждый, независимо от заслуг и опыта.

Ребята курили молча, но чувствовалось, что терпению их приходит конец. Наконец напряженную тишину нарушил Гагик, зло процедив сквозь зубы:

- Сволочь, дрыхнет, наверное, где-нибудь под кустом. Вернется, тут же отправлю снова, без завтрака.

И снова зловещее молчание...

- А может в заложники взяли? - пошутил Самвел, желая как-то разрядить ситуацию.

- От такого всего ожидать можно - и сам добровольно к врагу переметнется, - мрачно произнес всегда веселый Левон, и никто не понял, шутит он или говорит серьезно.

Наконец Джон - самый старший в группе - бросил сигарету и, окинув всех одним быстрым взглядом, сказал:

- Надо сходить за ним...

Давид и Гагик молча взяли автоматы - перемирие перемирием, а возможность диверсионных вылазок из вражеского стана не исключалась. Старательно переставляя ноги, чтобы не поскользнуться в росистой траве, они медленно спускались по крутому склону к роднику, осматривая каждый куст и буерак.

- Куда он мог запропаститься, не испарился же?! - не выдержал Давид.

- Сквозь землю что ли провалился?! - в лад ему произнес Гагик.

Наконец в кустах что-то заблестело.

- Дурак, бросил флягу и дал деру, - в невольном восклицании Гагика больше сквозило удивление.

- А может сорвался?.. Он должен быть где-нибудь поблизости, - возразил Давид.

Ребята все больше углублялись в ущелье. Под кустом шиповника они нашли вторую флягу и термос. А откуда-то из ближайшей поросли послышался тяжелый храп.

Ребята приблизились. Роман лежал, распластавшись на росистой траве и широко раскинув руки, словно старался обнять ясное, без единого облачка небо. На его черном от гари лице стояла печать какого-то неземного блаженства.

- Сволочь, кимарит здесь, а там ребята от жажды умирают, - Гагик собирался пнуть спящего Романа, но Давид неожиданно удержал его.

-Пусть поспит, а мы пока покурим...

Гагик нехотя подчинился.

Они сели поодаль и закурили, стараясь не смотреть в сторону Романа, будто там происходило нечто неприличное...

Солнце медленно спускалось в ущелье, наполняя его светом и теплом. Ласковый луч на миг остановился на прокопченном лице Романа, и тот улыбнулся. Что-то необычное снилось ему...

2002 год


Нелепый поцелуй

Корюн проснулся от протяжного и требовательного звонка, открыл дверь. Маленький солдатик на пороге вручил ему повестку с "предложением", не совсем вяжущимся по тону с последующим текстом - "немедленно явиться в военкомат". Корюн поспешно оделся и отправился в военкомат, даже не позавтракав от волнения. Здесь его зарегистрировали, а вернее, захомутали, и отпустили домой собираться. Через несколько дней он снова получил повестку - теперь уже с "приказом немедленно явиться в военкомат", явился и был мобилизован в артиллерийскую часть.

Поначалу ему, "маменькиному сынку", с малолетства приученному к шаблонам обычной, гражданской жизни и домашнему уюту, все казалось нереальным: подъем до рассвета, когда слипаются глаза и ноет неотдохнувшее тело, отбой, когда еще толком не стемнело, суровые сержанты и старшина, вечно теребящие солдат и, словно нарочно, не дающие им и минуты остаться наедине с самим собой, отдышаться, расслабиться, подумать о чем-то своем, личном. Но это еще полбеды: младшие командиры гоняли "салаг" днем - по уставу, а ночью начиналась совершенно другая, неуставная жизнь - теперь молодыми солдатами занимались "старики". Уже во вторую ночь Корюн был жестоко избит старослужащими солдатами за то, что отказался шить воротничок одному из "дедов", который зверствовал в оставшиеся ему полгода службы сильнее "дембелей", относительно мирно доживающих последние свои несколько дней в армии.

- Настучишь взводному, получишь еще, - пригрозил "дед".

Корюн командиру не пожаловался, да и тот особенно разбираться не стал, хотя конечно же понимал, что фонарь под глазом - отнюдь не результат падения, как утверждал салага. Еще пару месяцев старослужащие терзали группу молодых солдат. Большинство ломалось, становясь безропотным инструментом в руках у "дедов". Жизнь для них превращалась в сплошной кошмар. Днем они служили родине, а ночью - старослужащим, находясь у них на побегушках, подшивая им воротнички, стирая "дедовскую" военную форму и носки. Зло мира словно сконцентрировалось здесь - в казарме, где человек человеку был волком, и слабый немедленно пожирался более сильным. Маленький, тщедушный Корюн, движимый все еще оставшейся внутренней гордостью, сопротивлялся как мог. "Корюн - означает львенок, и я должен быть сильным!" - внушал он себе. Но силы были неравны...

Не раз по ночам, обняв подушку, он глотал горькие, беззвучные слезы, проклиная себя за слабость. Улучив минуту, писал матери письмо. Тут Корюн не боялся показаться слабым и беспомощным, подробно расписывал, как тяжело служится ему, пропуская лишь самые обидные для себя детали. Он явно жалел себя в письмах... Правда, отдавая дань справедливости, скажем, что по возвращении домой Корюн немедленно отобрал у матери свои армейские послания и сжег...

Вспоминая после армию, он особенно стыдился за один эпизод. По прошествии трех месяцев службы заместитель командира дивизиона, долговязый капитан, заметив на политических занятиях грамотность и начитанность Корюна, определил его в помощники писаря. Он стал чертить плакаты, помогал выпускать стенгазету, в общем, выполнял работу канцелярской крысы, как с презрением, скрывавшем в себе еще большую зависть, называли его сослуживцы. Корюн вдохнул наконец полной грудью. Теперь, когда других отправляли в наряд, караул или на парково-хозяйственные работы, у него появлялось достаточно времени, чтобы заняться собой. Между делом, отложив тушь и перья, канцелярская крыса могла позволить себе зайти в чайную, поупражняться в спортгородке или просто выйти прогуляться по расположению воинской части.

Именно во время одной из таких прогулок Корюн столкнулся у санчасти с ослепительной блондинкой-медсестрой. Та буквально вылетела из дверей лазарета, задев его плечом, и пронеслась мимо, бросив на ходу почти пренебрежительные и не совсем внятные слова извинения. При этом она едва удостоила солдатика мимолетным взглядом. Однако Корюну этого было достаточно, чтобы запечатлеть в себе пару огромных глаз цвета фиалки.

Медсестра с аптечкой под мышкой явно спешила куда-то, почти бежала, но при этом не делала каких-либо лишних движений, оскорбляющих женственность и нарушающих ту неуловимую природную гармонию, которая делает женщину по- настоящему женщиной. Она, казалось, не касалась ступнями земли - настолько воздушной была ее походка. Линии ее стройной фигуры едва обозначались под просторным белым халатом, но это лишь воспаляло воображение и чувственную фантазию Корюна. Когда медсестра скрылась за углом большого кирпичного здания штаба полка, тень ее осталась по эту сторону, витая перед солдатиком светящимся облаком...

Всю ночь Корюн грезил. Пятый месяц сдерживающий всякие проявления полового инстинкта, он с юношеским порывом воображал свою близость с медсестрой: изливался горячими признаниями в любви, обнимал и целовал ее, заступался за нее, спасая от бандитов... А наутро она показалась ему до боли родной, и он страстно захотел еще раз увидеть ее.

Теперь после утреннего развода Корюн прямо направлялся к санчасти. Встав поодаль, он с замиранием сердца ожидал ее появления. Дверь санчасти открывалась и закрывалась - входили и выходили солдатики, перевязанные бинтами, офицеры и прапорщики-медработники. А ее все не было...

Затаив дыхание, Корюн терпеливо ждал в тени кленового дерева напротив санчасти до тех пор, пока наконец не выходила медсестра. Она проходила мимо, не замечая его. Он же потерянно смотрел ей вслед, и уходил удрученный, чтобы дальше терзаться фантазиями своего разыгравшегося и неуправляемого воображения. И с каждой такой мимолетной встречей она казалась ему все более недосягаемой...

Но тут произошла неожиданная развязка. Один из медиков, заметив вскоре Корюна и его постоянные "засады" у санчасти, стал тайком следить за ним. Догадавшись в чем дело, он поманил солдата и, заговорщически подмигнув, прошептал ему:

- Хочешь свидание устрою?

- ...Вы о чем?.. Какое свидание?.. - пролепетал едва живой Корюн.

- Не притворяйся, сынок. Сам молодым был, - прапорщик лукаво улыбнулся. - Запомни, воздержание - вещь опасная.

Корюн горел от стыда - его заветная тайна была раскрыта!

- Ну, что ты ломаешься - хочешь Аленку поцеловать? - задорно выпалил старшина.

Корюн стал пунцовый.

- Это невозможно... - едва выдавил он из себя.

Здоровенный усатый прапорщик, похожий на сказочного Бармолея, разразился здоровым, раскатистым смехом.

- Ты бы видел, что эти девицы вытворяют с офицерами во вечерам! - прапорщик имел ввиду молоденьких медработниц, которые, бывало, оставались ночевать в полку.

- Она не такая, - задыхаясь, произнес Корюн, посмотрев с нелепой надеждой на прапорщика.

Последовал новый взрыв хохота - гусарские усы старшины затряслись.

- Услуга, как говорится, за услугу, - придя в себя, прапорщик надвинулся на Корюна и, снова подмигнув с хитрецой, прошептал. - После я попрошу тебя об одном небольшом дельце... Подожди здесь, сейчас приведу ее.

Корюн хотел бежать, но неодолимое любопытство приковало его к месту. Через пару минут прапорщик действительно вывел медсестру под руку, говоря ей что-то на ушко. Одним глазом он глядел на Корюна.

- Этот что-ли? - задорно хихинула медсестра, остановившись метрах в трех и оглядывая солдатика с ног до головы иронично-оценивающим взглядом.

Корюн попятился. Ему казалось, что ноги вот-вот перестанут держать. Он не разбирал черт лица блондинки - перед глазами стояло какое-то слепящее пятно, от которого ему хотелось прикрыться рукой, защититься, словно от яркого солнца.

Между тем прапорщик снова наклонился к ушку девицы, щекоча ее своими длинными усами. Та вдруг зарделась и хихикнула. Потом сводник, приплясывая, подошел к Корюну и с серьезной миной тихо спросил: "Куда целовать будешь?"

Корюн стоял, потупив взор.

- Ну что ты красную девицу из себя строишь? В щечку, в губы?.. - с явным нетерпением переспросил прапорщик.

Корюн помялся и вдруг неожиданно для самого себя выпалил:

- В грудь!

- О-о! Куда хватил! - загоготал старшина и весело побежал к медсестре.

- Что-о!.. Да пропадите вы пропадом, кобеля несчастные! - она округлила в изумлении глаза и хотела повернуться и уйти в деланном гневе, но прапорщик мягко удержал ее за руку и снова задышал ей на ушко.

- Ну, ладно, черти, делайте, что хотите. Только давайте быстрей, а то у меня процедуры с больными, - как-то обыденно, словно речь шла о целесообразности того или иного лекарства, произнесла медсестра.

Итогом челночной дипломатии старшины стало то, что Корюн, помешкав немного, подбежал, не помня себя, к женщине и поцеловал ее... в щечку. Затем под истеричный гогот своего сводника унес ноги, не оглядываясь...

А услуга, о которой попросил Корюна прапорщик, заключалась в том, чтобы подложить в конспект замполита дивизиона, который чем-то насолил старшине, несколько картинок непристойного характера - в надежде дискредитировать его в глазах подчиненных. Но бывалый капитан сразу же почувствовал подвох и, не дожидаясь признания, чьих рук это дело, вывел весь взвод на плац и взамен политзанятий целый час гонял солдат строевым шагом на морозе...

Корюн долго не мог простить себя за слабость и унижение, за свою первую, армейскую любовь и нелепый поцелуй.

2003 год


Марш-бросок

Произошло это в советской армии.

Рядовой Игнатюк был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике и на 2 года старше своих сослуживцев (ему дали отсрочку для завершения учебы в физкультурном техникуме), однако несмотря на это терпел ежедневные унижения, оскорбления и побои. Да, именно терпел - в силу своего, наверное, неправильного воспитания на гражданке. Он почти добровольно выполнял "черную" работу: чистил туалеты, мыл полы, убирался на кухне. Кроме того, стирал старослужащим одежду, подшивал воротнички, начищал сапоги, короче говоря, служил за "того парня", который всячески отлынивал от службы и пытался переложить свои обязанности на плечи таких "правильно", по-домашнему воспитанных, как Игнатюк.

"Игнатюк, принеси воды!", "Игнатюк, отнеси бушлаты в каптерку!", "Игнатюк, достань сигарету!" - без конца слышалось в казарме в отсутствии офицеров. Игнатюк бессловесно выполнял команды, стараясь угодить всем и каждому. Но не тут-то было: вечно кто-то был недоволен им, кто-то ругал его, а бывало, и бил.

Игнатюк пасовал перед теми, кто позволял себе прикрикнуть на него или всего лишь грозно посмотреть в его сторону.

- Ты что, блатной или быстро бегаешь?! А ну, давай, веник в зубы и вперед лестницу подметать! - после таких наездов кого-либо из "стариков" (Игнатюк, как минимум, на год был старше их) он как-то скукоживался, гнулся, словно молодое деревце под сильным ветром. Его так и подмывало сказать: "Быстро бегаю", - но он молча, почти с готовностью выполнял приказы своих "продвинутых" сослуживцев, которые пока не знали о его скрытом таланте.

Впрочем, мало кто знал даже имя Игнатюка, а фамилию его произносили так, будто матерились. У него не было друзей, а интересовал он сослуживцев постольку, поскольку был полезен и нужен им в том или ином деле. Общая безликость Игнатюка подчеркивалась следующей деталью: черт его лица невозможно было запомнить с первого раза - казалось, что на нем и вовсе нет лица.

Вторую неделю батальон, где нес службу Игнатюк, находился на полевых занятиях. Наутро солдату предстоял первый за время его службы марш-бросок. Завтра же ему исполнялось 20 лет, но он почему-то стеснялся говорить об этом кому-либо.

Сразу же после подъема и утреннего туалета батальон выстроился поротно, с оружием и полным комплектом боеприпасов, вещмешками, набитыми солдатской амуницией. Иными словами, помимо своего 50-60 килограммового живого груза "молодому" солдату, изнуренному каждодневными многочасовыми строевыми и тактическими занятиями, физо, недоеданием и недосыпанием, предстояло целых 10 километров таскать на себе дополнительных 15-20 килограммов.

После короткой команды начштаба батальон двинулся. Тяжелому топоту солдатских сапог с едким запахом ваксы аккомпанировали лязг котелков с чашками-ложками внутри, тихий, незлобивый пока мат, без которого в армии практически не обходится ни одно мероприятие. Воздух был морозный, пар валил из ноздрей солдат и офицеров, как из котла, пот зернами катился с их лиц. Уже через километр некоторые из солдат стали выдыхаться. Ротные, взводные и командиры отделений то грубым окриком или тычком, то подбадривая армейскими остротами, подгоняли своих подчиненных. Игнатюк взял у одного из сдающих товарищей вещмешок и пошел дальше, не сбавляя темпа. Вскоре он оказался впереди батальона, рядом с высоким, спортивного сложения замполитом.

Когда переходили вброд небольшую речку, кто-то из старослужащих сзади толкнул Игнатюка. "Эй, урод, вырвись вперед, натопи к нашему приходу печку, поставь чай и ведро с водой, чтобы помыться..." - тихо приказал "дед", просверлив его своим злым взглядом.

Выбравшись на берег, Игнатюк прибавил ходу. Вскоре он далеко оторвался от остальных, став маленькой точкой, а затем и вовсе исчез за горизонтом.

Батальон прибыл в расположение полевого палаточного городка лишь через полчаса. К тому времени Игнатюк не только успел сделать все, что ему поручили, но и прикорнуть на пару минут у дышащей жаром печки.

Командир батальона объявил перед строем рядовому Игнатюку благодарность за отличный результат на марш-броске. Когда же взводный сообщил, что у солдата сегодня день рождения (об этом он узнал из штатного расписания взвода), комбат поручил замполиту подготовить благодарственное письмо Игнатюку на родину.

После команды "Разойдись!" "дед" поманил Игнатюка:

- Молодец - с заданием справился! Но это еще не все - под вечер мы с Саней рванем в деревню на дискотеку... Короче, постираешь мне форму, высушишь у печки. Усек?.. Натрешь до блеска сапоги, а подшиву на воротник сделаешь широкую, в два слоя, как и положено "старику"... Все понял?

Игнатюк "понимающе" кивнул.

- А пока можешь поспать часок - никто тебя не тронет... Да, возьмешь в столовой мой паек масла - ведь ты сегодня именинник, - "дед" ухмыльнулся, почти по-дружески хлопнув Игнатюка по спине.

Игнатюк был на седьмом небе от счастья. Двойную порцию масла он бережно намазал толстым слоем на кусок белой буханки, круто посыпав солью. Прежде чем съесть, полюбовался бутербродом - такого богатства он не держал в своих руках с тех пор, как надел военную форму: старослужащие часто отбирали у него и положенный 20 - граммовый кружочек масла, который в армии ценился на вес золота. Откусил небольшой кусок, подержал его некоторое время во рту, словно не решаясь проглотить, затем, разминая губами, медленно всосал его в себя. Смакуя, доел остальное.

Заморив червячка, Игнатюк подумал, что теперь можно отправиться на боковую. Однако, свернувшись в своем углу нар, он вдруг почувствовал, что внутри зарождается нечто вроде бунта: "Почему все время именно я? Почему я должен пахать как проклятый, когда все отдыхают?.."

Игнатюк вырубился и не знал, пять минут или несколько часов спал он, но проснулся от сильного толчка в бок. Он увидел над собой злое, упитанное лицо "деда":

- Эй, виновник торжества, вставай - кончилась твоя лафа!

- Отстань, с меня довольно! - неожиданно огрызнулся полусонный Игнатюк.

- Не понял! - "дед" застыл с открытым от изумления ртом.

Затем случилось то, что собственно и должно было произойти. С нар спрыгнули "старики" и, скинув Игнатюка на пол, стали лупить его из чисто корпоративных соображений. Сквозь густой мат до Игнатюка донеслось:

- Ты что, и вправду решил день рождения справлять, салага?

До рассвета Игнатюк зализывал свои раны, тихо плача - то ли от боли и обиды, то ли от гордости за себя и свой поступок.

2004 год


"Орел"

Война была в самом разгаре. Каждый день с фронта приходили вести о погибших и раненых. Особую категорию жертв составляли пленные - тоже непременный атрибут всякой войны. Многие солдаты предпочитали плену смерть, потому что плен ассоциировался с той же смертью, но позорной и мучительной, растянутой во времени. И все же попавшие в плен верили в чудо, продолжая надеяться, что на родине сделают все, чтобы выцарапать их у Смерти.

С карабахской стороны пленными занимался майор Костанян. Тяжелая и крайне сложная работа, которую он выполнял уже третий военный год, укладывалась во внешне нехитрую схему: нужно было на основе официальных и неофициальных данных установить местонахождение пленного, выйти на контакт с лицами, занимающимися аналогичной работой с противоположной стороны, договориться с ними об обмене, обговорить условия последнего... Кто мог догадаться, что после каждого обмена живого человека или трупа у Костаняна на голове прибавлялось седых волос, появлялось какое-то непонятное чувство опустошенности, от которого не сразу приходил в себя?

Костанян родился и вырос в Баку, имел по ту сторону баррикады множество знакомых, а потому искал пленных как по официальным, так и личным каналам. Он выходил на контакты с людьми самого различного склада ума и характера, социального и общественного положения. Звонил, просил, убеждал. Многие обещали помочь и помогали. Любопытно, что несмотря на продолжающуюся войну, поддерживали связь и бывшие пленные, добровольно предлагая свои услуги по поиску без вести пропавших. Костанян даже не задавался вопросом, почему все эти люди должны помогать ему - ведь встреться на узкой тропе войны их сын или брат с карабахским солдатом, оба, не колеблясь, поспешили бы первым спустить курки...

Костанян вел свой старенький "Москвич" по улицам полупустынного военного города, мимо поврежденных от авианалетов и артобстрелов зданий, зияющих то здесь, то там пустыми глазницами окон. Его мысли были заняты Назилей. Она была взята в плен во время боев в Физулинском направлении. Девушка растерялась в общей суматохе, отстала от убегающих в панике родных. Солдаты нашли ее в хлеву в полуобморочном состоянии.

Впрочем, называть Назилю "пленницей" было бы несправедливо. Ее, как и многих других азербайджанских женщин, стариков и детей, оставленных своими на произвол судьбы, карабахские солдаты практически вывели из зоны боев, спасли им жизнь. С ведома властей девушка-азербайджанка содержалась дома у одного из командиров - тот рассчитывал обменять ее на своего солдата, пропавшего без вести. Она была как член семьи, кушала с домочадцами за одним столом, вместе со всеми спасалась в подвале от артобстрелов и бомбежек, которыми почти каждый день потчевали город ее земляки. Костанян помог Назиле наладить переписку с родственниками в Баку. Недели две назад он сам позвонил им, попросил поискать человека для обмена.

Несмотря на войну, почти ежечасные обстрелы и бомбежки, несущие смерть и разрушение, жизнь в городе продолжалась. Оплакивая потери, люди не забывали и о праздниках - они были отдушиной, позволяли хотя бы на миг забыть о нависшей над городом опасности.

Майор Костанян делал вид, что слушает тост, но на самом деле мысли его были далеко, по ту сторону линии фронта. Сосед по столу - военный фельдшер Борис - то и дело толкал его локтем, когда поспевало время чокаться. "Дорогая Нана, сегодня тебе исполнилось 16! Теперь ты уже взрослая девушка..." - в который уже раз в качестве своеобразной увертюры повторял эту или похожую фразу кто-то из опьяневших гостей, чтобы затем не без театральности попытаться сказать что-то свое. Костанян вдруг подумал, что и Назиле совсем недавно исполнилось 16. Он представил, как в день рождения ее родня, вместо того, чтобы радоваться, поздравлять и дарить подарки, обливалась горькими слезами...

Когда вставали из-за стола, Костанян, заметив, что Бориса качнуло, решил подвезти его домой. Тот в свою очередь настоял на том, чтобы подняться к нему на чай.

- Только мне надо будет срочно позвонить. Телефон работает?

- Конечно. Звони, сколько душе угодно.

Поднимаясь на четвертый этаж, Костанян шутливо упрекал повисшего у него на плече Бориса в том, что тот поселился столь высоко.

- Орлы любят высоту! - парировал Борис.

Пока хозяйка готовила чай, Костанян снял трубку и набрал номер.

- Карен, здорово! Как там наша гостья?.. Можно с ней переговорить.

После небольшой паузы Костанян заговорил на азербайджанском:

- Салам! Бакидан не хабар?..

Он справлялся у Назили о здоровье, спрашивал, не получала ли она нового письма от родных, нет ли вестей относительно кандидатуры для обмена. Костанян не сразу заметил, что хозяин дома стал мрачнее тучи. Когда он положил трубку, Борис снял очки, аж запотевшие от злости, протер их нервным движением и негодующе произнес:

- Слушай, какое ты имел право говорить из моего дома на азербайджанском?

Костанян, которому в его 36 лет не раз приходилось попадать в самые деликатные ситуации и выпутываться из них, на этот раз казался растерянным:

- Ты же знаешь, чем я занимаюсь... Я же не просто так позвонил. Мы поддерживаем связь с азербайджанцами, чтобы обменивать людей.

-Это меня не волнует. Ты осквернил мой дом!

-Мы же пытаемся обменять эту девушку на нашего солдата!

- В любом случае ты не имел права говорить в моем доме на языке врага. Я патриот и не потерплю этого!

- Вот не ожидал от тебя... Ты же медик, где твой гуманизм?

- Ладно, хватит философствовать! Я знаю одно - эти люди, на языке которых ты только что говорил, убивают наших парней.

- Но ведь завтра и ты ко мне придешь, если, не дай Бог, с родными что-нибудь случится... Вот тогда посмотрим, кто из нас философ.

- К тебе уж точно не приду... Не дождешься!

Костанян вышел, не заметил, как спустился с четвертого этажа, завел мотор и погнал машину по улицам военного города. Потрепанный "Москвич" сильно раскачивало на многочисленных колдобинах, образовавшихся в результате артобстрелов. Машина ревела, скрежетала и лязгала старым железом, будто жаловалась на хозяина. Однако, не обращая на это внимания, Костанян жал на газ, словно хотел как можно скорее удалиться от дома, где минуту назад столкнулся с откровенным невежеством.

Прошел месяц. Однажды январским морозным утром к Костаняну в кабинет пришла заплаканная женщина. Не сразу он узнал в ней родную сестру Бориса - она как-то осунулась, будто разом постарела. На фронте пропал их племянник...

Майор снял трубку и стал набирать номер...

Война продолжалась и в наступившем 1994 году. С фронта шли вести о новых раненых и убитых. Были, конечно, и пленные. Костанян по-прежнему занимался их судьбой.

А однажды во время очередного обмена с азербайджанской стороны к нему подошел смуглый усатый мужчина. Он обнял Костаняна и поцеловал три раза.

- Это за Самаю! Это - за Роксану! А это - за Назилю! - после каждого поцелуя он называл новое имя.

- Ты помог моим сестрам заново родиться!..

2004 год


Прощание

Обнявшись, они стояли на лестничной площадке между вторым и третьим этажами детской больницы - мужчина в летах, одетый в робу синего цвета, и молодой человек лет 25-ти в афганке и с автоматом на плече. Мужчина плакал, не стесняясь своих слез. Проходящие же мимо медработники реагировали на происходящее по-разному: кто-то сам смахивал слезу или сочувственно улыбался, кто-то, наоборот, бросал немой осуждающий взгляд на военного или проклинал его, не стесняясь в выражениях...

Это были пленный и его охранник - азербайджанец и армянин. Мужчину звали Аваз. Ему было за 50. В плен попал как-то глупо. Ездил на свадьбу в далекое прифронтовое село. Погуляли на славу. Тосты и вино лились рекой до поздней ночи. Хозяин настойчиво просил Аваза остаться переночевать. Он решительно отказался: "Дел невпроворот. Надо успеть". На обратном пути машину остановили военные, спросили что-то: на армянском. Поначалу Аваз подумал, что разыгрывают.

- А где наши? - наивно спросил он, поняв, что это не шутка.

- Ты что, с луны свалился, - рассмеялся крупный бородач в камуфляже. - Ваши там, за горой, а здесь наши... И как это ты минное поле перескочил?

Теперь все было ясно - перебравший на свадьбе Аваз вел машину не в том направлении...

Пленных содержали в городской детской больнице в Степанакерте. Как человека опытного и выдержанного, Аваза поставили старшим над другими пленниками - в основном желторотыми юнцами, взятыми на поле боя. С Авазом все считались, он улаживал споры, давал советы, следил за порядком и чистотой в комнатах. Сам Аваз брился каждый день, всегда был свеж и опрятен. Единственный из группы он хорошо изъяснялся на русском и являлся своеобразным переводчиком между пленными и охраной.

Однажды у Аваза приболела нога. Он долго колебался, прежде чем решился попросить нового охранника, Левона, освободить его от дневного построения. Тот молча кивнул и повернулся идти, но пленник заковылял за ним, словно не надеясь, что его просьбу удовлетворят.

- Иди отдыхай, сегодня тебя никто не тронет, - сказал Левон.

- Спасибо, гардаш! Век не забуду твоего великодушия.

После построения Левон, который был беженцем из Сумгаита, разговорился с пленным на его родном языке. Тот охотно рассказывал о своей жизни. Аваз был водителем-дальнобойщиком, много ездил и общался с людьми.

- Война не спрашивает фамилий и национальности, разводя людей по разные стороны баррикады. Зачем нам Карабах? Зачем лить кровь и убивать друг друга из-за клочка земли? - говорил он.

Левон чувствовал искренность в словах пленника и все больше проникался к нему симпатий и уважением.

"Такие как он прятали армян во время погромов в Сумгаите", - невольно подумал охранник.

В очередное дежурство Левон принес Авазу огромный гранат со своего приусадебного участка. С минуту пленник задумчиво держал в руках потрескавшийся от зрелости плод, видимо, вспоминая что-то свое.

- Извини, я унесся мыслями домой. У меня там роскошный сад, выращивал хурму и гранаты. Они такие же породистые, как этот... - умиротворенно говорил он.

По окончании смены Левон позвал Аваза и протянул ему сверток.

- Переодевайся. Дело есть.

Вышли в город.

- Иди рядом, по сторонам не оглядывайся. Если патрульные остановят, молчи, я буду говорить за тебя.

Долго шли по полупустынным улицам вечернего военного города, пока не дошли до непритязательного домика на окраине.

- Вот здесь и живу, - Левон открыл калитку. - Проходи, не стесняйся.

Аваз неловко, боком вошел во двор.

- Жена, принимай дорогого гостя! - весело крикнул Левон в прихожую.

Зарезали курицу, принесли с огорода свежие помидоры, огурцы. Хозяйка быстро накрыла на стол. Поначалу Аваз не решался подойти к яствам - думал, что ему накроют отдельно, где-то в уголочке.

- Гардаш, не стесняйся, устраивайся поудобнее и, вообще, чувствуй себя как дома, - произнесла жена Левона на азербайджанском.

За ужином разговорились. Аваз быстро освоился, смеялся, шутил. Так он веселился впервые за время после злополучной свадьбы.

В один прекрасный день, а вернее, прекрасное утро во двор больницы въехала машина Красного Креста.

- Собирайся, - сухо сказал высокий подтянутый мужчина в штатском, сопровождавший сотрудника Красного Креста. - Домой едешь.

Лицо Аваза не выражало каких-либо эмоций.

- Вызовите Левона, я хочу попрощаться с ним, - попросил он дежурившего охранника.

- Где мы его тебе найдем? Он только завтра заступает на смену, - равнодушно ответил тот.

Аваз настаивал:

- Не пойду, пока с Левоном не попрощаюсь.

Ждали уже полчаса. Высокий мужчина начинал сердиться.

- Смотри, другого возьмем, нам все равно, - пригрозил он.

- Без Левона никуда не пойду... - пленник был непоколебим.

Левона он узнал по шагам и побежал вниз навстречу...

Обнявшись, они стояли на лестничной площадке между вторым и третьим этажами детской больницы - мужчина в летах, одетый в робу синего цвета, и молодой человек лет 25-ти в афганке и с автоматом на плече. Мужчина плакал, не стесняясь своих слез. Проходящие же мимо медработники реагировали на происходящее по-разному: кто-то плакал сам или сочувственно улыбался, кто-то, наоборот, бросал немой осуждающий взгляд на военного или проклинал его, не стесняясь в выражениях...

2004 год


За дружбу!

Самвел всегда входил без стука, как, наверное, и подобает старому боевому товарищу. Я радовался его внезапным визитам – словно порыв свежего ветра он разом отгонял уныние и скуку, которые целыми днями владели мною. Энергия у Самвела переливала через край: он шутил, пел, смеялся здоровым, задорным смехом, и я заражался его бодростью, жизнерадостностью и беспечностью, забывая хотя бы на время о своем почти безвыходном, как в прямом, так и переносном смысле этого слова положении...

Вот и сегодня он шумно вошел в незапертую, как обычно, дверь, да не один, а с ребятами – Давидом и Камо. Словом, собрались боевые друзья-разведчики, весь экипаж нашего БТРа...

Признаюсь, поначалу это меня очень удивило – все вместе не встречались давно, вот уже год. «Сегодня же праздник – день защитника отечества!» - вдруг осенило меня, и я удивился не столько своему «открытию», сколько тому, что мог не помнить об этом.

Самвел торжественно нес шампанское и большой, замысловатой формы пузырь водки. У ребят же в руках были всевозможные кульки с яством. Быстро, по-армейски накрыли на стол.

- Ну что, ветераны, начнем хвалить друг друга, ведь сегодня – наш день! – Самвел поднял стакан. – За нас!..

Выпили, и стол оживился. Ребята стали вспоминать войну – нет, не свои подвиги, а курьезные, почти анекдотические ситуации, без которых не обходится ни одна война.

- А помните, как Тигран, выйдя ночью по нужде, спросонья забрел на вражеский пост и, матерясь по-армянски, стал будить спящих часовых, а те и не поня...

Взрыв хохота прервал Камо на полуслове.

- А этот... как его?.. Ну что вечно попадал в истории... Рома... Помните, как приняв однажды на грудь, вдруг расхрабрился и решил за «языком» сходить, но сам попал в плен к нашим же из нижних постов?

И снова безудержный смех. У Давида даже слезы полились, и со стороны могло показаться, что не хохочет он, а рыдает.

- Да, чуть не забыл – я же тебе деньги сразу за два месяца принес! – Самвел вдруг обратился ко мне, картинно ударив себя по лбу. – В собесе сказали, что к празднику наскребли.

Признаюсь, я давно ждал этих денег. Мне, колясочнику, пособие нужно было как воздух: лекарства, мази, бинты и прочее. К тому же врач рекомендовал срочный курс против пролежней. Конечно, инвалидов войны, а тем более таких, как я – пригвожденных к месту – в основном обслуживают бесплатно. Но не могут же государство и общество быть постоянно в курсе всех твоих проблем, а потому, как ни крути, определенные расходы приходится делать самому.

- А за март не дали? – спросил я.

- Я же приносил в прошлый раз, - удивился Самвел.

- Это же за февраль было...

Воцарилась неловкая пауза. Все с недоумением посмотрели друг на друга.

- Как? – Самвел отрезвел и стал серьезным. – Подожди, в прошлый раз...

Я понимаю, что случилось недоразумение. Разговор принимал весьма неприятный оборот, а потому стараюсь поставить на нем точку.

- Я, наверное, что-то спутал...

Но Самвел – не мальчик: он, конечно же, догадывается, что я говорю не совсем то, что думаю.

- Сколько тебе тогда принес? – допытывается он.

- Не помню... В последнее время у меня путаница в голове, провалы памяти. Как это по-научному называется?.. Прогрессирующий склероз что ли? – улыбаюсь я, пытаясь вернуть разговор в прежнее веселое русло. – Ребята, а помните как у села Айкаван?..

- Нет, подожди, по-моему...

Я делаю последнюю, решительную попытку сменить тему:

- Послушай, разговор этот мне не нравится. Зачем разматывать клубок колючей проволоки, которая никому не нужна? Зачем зря колоться и царапаться? Давай о чем –нибудь другом...

- Логично! – поддерживает меня Давид. – А теперь слушайте тост.

- Только давай покороче, а то все стынет, – вставляю я, облегченно вздохнув.

- За дружбу!..

2004 год

Подготовлено:

Предоставлено: Ашот Бегларян

Публикуется с разрешения автора. © Ашот Бегларян
Публикация, копирование и любое другое использование произведений без предварительного письменного разрешения автора запрещены.

См. также:

Повесть Ашота Бегларяна: "Циник"

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.   Legal Notice