Литературное КафеArmenianHouse.org
Литературное Кафе на армянском языкеЛитературное Кафе на английском языке

Саркис Кантарджян

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ДЕТСТВУ


Oт автора

Наш двор
Моя семья
Моя няня
"Вард кошикс..."
Кошто
Светлана
Мандарины
Самокат
Военные годы
Больница
"Водка ка — джур ка"
Бабушка Шого
Антарам
Тетя Варсик
Семья Парецких
Телефон
Сметана
Зимой
Тельман
Наводнение
Поездка в Ахалцих
Уроки музыки
Рождение брата
Стулья
Техник Левон
Дачные сезоны в Степанаване
Первая рыбалка
Бабушка с дедушкой
Мои двоюродные братья и сестры
А может это любовь?
Школьные годы

OT АВТОРА

В своей жизни, вернее, в ее сознательной части я многого добился, побывал во многих странах, встречался с очень интересными людьми. В последнее время, накануне своего 65 летия, я захотел сделать себе подарок - написать о детстве. Сравнивая его с обстановкой, в которой сейчас безбедно растут мои внуки, я пришел к совершенно неожиданному для себя выводу: несмотря на трудные военные годы, у меня было великолепное детство. Именно в эти годы происходило становление моего характера, именно в эти годы я начал понимать, что такое добро и что такое зло, именно тогда мои родители сделали все, что было в их силах, чтобы я стал таким, каким являюсь сегодня.

К решению предать бумаге свои воспоминания, я приходил мучительно долго. Во многом его претворению в жизнь косвенно способствовал маленький симпатичный песик, который проживает в нашей квартире и каждую ночь просится на уличный балкон. Приходится вставать, открывать дверь и ждать две-три минуты, пока он попросится обратно. Естественно, после подобной процедуры сон улетучивается, уступая свое место разным мыслям. Я заметил, что если я начинаю анализировать текущие события, то они засасывают меня в такую трясину, что ни о каком дальнейшем сне не может быть и речи. А вот когда я начинаю раскручивать эпизоды из своего далекого детства, то, будь я кинорежисером, обязательно постарался бы сделать смешной сюрреалистический фильм, герои которого напоминали бы запомнившихся мне на всю жизнь колоритных типажей из старых армянских, грузинских и итальянских фильмов. Но, к сожалению, я очень далек от мира кино и имею лишь многолетний опыт написания монографий и статей в области техники и экономики.

Пробуя свои силы в воссоздании образов моих героев, я старался по возможности меньше упоминать их имена. Многие из них давно скончались. Но живы их дети, мои друзья по двору, и мне бы не хотелось своими воспоминаниями причинить им хоть какую-то душевную боль.

НАШ ДВОР

Думаю, что первым делом надо описать обстановку, в которой я вырос, поскольку сюжеты коротких рассказов, которые я задумал написать, построены на событиях, происходивших в доме, в дворе, где я родился и прожил около 30 лет.

Двор, где прошло мое детство, находился на окраине Еревана, рядом со сквером имени Хачатура Абовяна. Сейчас там стоит его великолепный памятник, который был построен в послевоенные годы и запомнился мне очень красивым четверостишьем, выгравированным на обратной стороне его постамента. Вот оно:

''Ни длительной жизни я не желал,

Ни богатств у мира я не просил,

Но каждый мой вздох мне смертью бывал,

Коль я его народу не приносил''.

Тогда это место называлось ''плани глух'' или ''голова плана'', т.е. конец города. У этого сквера заканчивался один из трамвайных, а впоследстии - троллейбусных и автобусных маршрутов.

Справа от памятника находились детская клиническая больница и теперешний музей народного творчества, который запомнился мне тем, что туда в начале войны был сдан на сохранение радиоприемник моих родителей. Его вернули после ее окончания, и тогда же выяснилось, что из него были вытащены все радиолампы, и мой отец очень долго их доставал.

Дом, в котором я родился и вырос, находился рядом с этими известными в городе учреждениями здравоохранения и культуры и представлял из себя недостроенное трехэтажное каменное здание, в одном из подъездов которого располагался трест ''Водоканал'', а в другом – проживали более десятка семейств сотрудников этого треста. В основном это были семьи инженерно-технических работников и слесарей-водопроводчиков, часть которых почему-то была освобождена от призыва на фронт. Эти квартиры еще до начала войны были срочно заселены и превращены в коммунальные, с обещанием обязательно предоставить их жильцам отдельные квартиры после завершения строительства еще двух подъездов. Обещанное было выполнено, но только в конце 50-х годов, что не помешало мне долгие годы общаться с обитателями этих квартир, ставших теперь героями моих воспоминаний. Завершая описание окружающей меня среды обитания, замечу, что во дворе нашего дома было еще около десятка одноэтажных, в основном глинобитных строений, в которых разыгрывались трагедии, сценарии которых могли бы заинтересовать драматурга.

МОЯ СЕМЬЯ

Мои родители поженились в 1938 году. Их познакомила моя будущая няня, работавшая медсестрой в хирургическом отделении республиканской клинической больницы, которая, кстати, также находилась недалеко от нашего дома, позади детской клиники. Моя мама была хирургом, а няня, будучи дальней родственницей отца, сыграла роль свахи. Отец мой в то время работал техником в тресте ''Водоканал'' и после женитьбы получил одну комнату в двухкомнатной квартире на первом этаже упомянутого выше дома. Вторую комнату в этой квартире временно предоставили семье одного из слесарей-водопроводчиков, обещав предоставить отдельную квартиру после достройки еще двух подъездов.

Квартиры дали только через 15 лет. Это и способствовало тому, что я вспомнил несколько историй, сюжеты которых разворачивались в этой коммунальной квартире с раздельными кухоньками и общим туалетом.

Как потом рассказывала мама, в год в ее знакомства с моим отцом один из ее старших братьев, с семьей которого она жила, был репрессирован. Поскольку от него не было никаких известий, мама решила, что, если у нее родится мальчик, то она назовет сына именем своего брата.

Когда я родился, меня нарекли именем дяди. Одновременно выяснилось, что у нас совпали дни рождения. Когда после десятилетней отсидки он возвратился из сибирской ссылки, наши именины лет 25 (до его кончины) отмечались вместе.

С началом Великой Отечественной войны отца мобилизовали в армию, но на фронт он не попал, служил в Иране и в Средней Азии. Мама так же была мобилизована и начала работать хирургом в эвакогоспитале, который открыли в здании бывшего института травматологии, расположенном на теперешней улице Амиряна. Мне рассказывали, что в первые дни после начала войны она, не имея возможности пристроить меня куда-нибудь, вынуждена была брать меня с собой в госпиталь, где я, двухлетний малыш, шастал по палатам и операционным. Однажды я забрел в операционную комнату во время операции и, потянув ее за подол халата, попросил ''немножко сиси''. После этого ''ЧП'' маме удалось уговорить няню оставить работу в больнице, перейти жить в нашу квартиру и заняться моим воспитанием. Что из этого получилось, расскажу в следующих сюжетах.

МОЯ НЯНЯ

Казалось бы, что свои воспоминания я должен начать с описания эпизодов, связанных с моими родителями, но какой-то внутренний голос подсказывает мне, что правильнее начать с няни. Очевидно, в этом есть своя логика. Действительно, шла война, отец был призван на фронт, мать возвращалась из госпиталя поздно вечером, и я все дни проводил с няней.

Это была щупленькая женщина лет пятидесяти, скорее всего, старая дева, которая родилась и выросла в Ахалцихе (Грузия), обучилась там сапожному мастерству, но, не найдя работы по специальности, по совету своей родни переехала в Армению и устроилась на работу в больницу, в которой после окончания медицинского института работала хирургом моя мама. Она прожила в нашем доме лет двадцать, вырастила меня и моего младшего брата, но по настойчивым просьбам своих многочисленных родственников, переехавших к тому времени из Ахалциха в Ереван, в начале 60-х годов переключилась на воспитание их чад. Меня и моего брата она любила как своих родных детей, готова была защищать от всяких напастей, которые периодически обрушивались на ее подопечных.

Дело в том, что меня в те годы вряд ли можно было причислить к лику святых. Это выяснилось после того, как меня начали выпускать во двор, в котором росло примерно 15-20 мальчишек и девчонок, которые, также как и я, успели родиться за год или два до начала войны. В этой дворовой компании я выделялся своей неукротимой фантазией, что и становилось причиной всяких курьезных ситуаций, в которые по моей вине попадали мои сверстники, а иногда и их родители. К тому же я оказался большим забиякой, не чурался шумных потасовок, из которых, благодаря не соответствующей моим годам физической силе, как правило, выходил победителем. Наконец, наступил такой момент, когда после моего появления во дворе, мамаши моих сверстников срочно загоняли свои чада по домам. Я в одиночестве выгуливал по двору в позе ''вождя краснокожих'' и, не найдя применения своей фантазии, возвращался домой и начинал мучить няню.

Так, например, увидев однажды в ее чемодане сапожные принадлежности и добившись у нее обещания сшить мне туфли, я года два приставал к ней с требованием выполнить обещанное. Взамен обещал не драться, не ругаться, не уходить далеко от дома и, вообще, стать пай-мальчиком. Наконец я своего добился. Мама дала деньги, на рынке мы купили серую кожу, она сняла размеры с моих ног, сделала выкройку, заказала верх, купила подошву, и мы приступили к пошиву туфель. Мое участие в пошиве сводилось к роли операционной сестры, подающей по команде хирурга ланцет, пинцет и т. д. Сидя рядом с няней, я по ее командам подавал ей то молоток, то гвозди, то шило. Сие колдовство продолжалось примерно два месяца, после чего была объявлена дата вседворовой презентации моей обновки. Она была приурочена ко дню моего рождения, на который были приглашены все мои сверстники.

Накануне вечером мама испекла целое блюдо ’’аганджа’’ (это расскатанное и нарезанное на полоски тесто, которое, будучи опущенным в кипящее подсолнечное масло, приобретает причудливые формы, чем-то напоминащие человеческие уши). Сковородка с кипящим маслом после выпечки хвороста(по-моему так по-русски называется упомянутое выше блюдо) было опущено для остывания на пол. Проходя или пробегая мимо, я умудрился задеть ручку от сковородки и кипящее масло выплеснуось мне на левую ступню. Разразившийся на всю округу нечеловеческий крик означал отмену тщательно подготовленной и всесторонне обдуманной презентации моих башмаков. Собравшиеся утром мои дворовые друзья с явным удовольствием улепетывали специально для них приготовленные угощения и с любопытством разглядывали огромный волдырь, вскочивший на моей ноге накануне вечером. Вот и сейчас огромный шрам в виде блестящего участка кожи, напоминает мне тот злополучный день рождения.

''ВАРД КОШИКС...''

Это название колыбельной песенки, которую напевала моя няня, пытаясь уложить меня спать. Я до сих пор не могу понять, какая может быть связь между розой и обувью и каким образом это несуразное словосочетание могло попасть в колыбельную, но обдумывая сюжет этого рассказа, я позвонил моей знакомой- доктору филологических наук и она сделала предположение, что речь, скорее всего, идет о красных башмаках.

Как и всех маленьких детей, меня днем укладывали спать, и я, с упорством, достойным лучшего применения, требовал у этой бедной женщины, чтобы она одновременно с моим укачиванием на своих руках, напевала мне мелодию ''Вард кошикс, вард кошикс... ''. Я помню, как она жаловалась маме, что я уже очень тяжелый и после того, как я оказывался в постели, она еще долго приходила в себя.

Это мои самые ранние воспоминания, когда мне было всего три года. Но привычка восседать в чьих-то руках, очевидно, так сильно запала в мою юную душу, что уже в четырехлетнем возрасте я сделал еще одну, правда безуспешную, попытку взобраться на руки теперь уже своего отца, который в 1943 году приехал из Тегерана на два дня в Ереван. Мы всем семейством отправились в гости к моей тете, маминой старшей сестре. Это была невероятно красивая и колоритнейшая женщина, моя любимая тетя, но для нее у меня припрятано множество других воспоминаний, которые я обязательно напишу. Так вот, на обратном пути из гостей домой, в районе глазной клиники, что в двустах метрах от нашего дома, я со ссылкой на усталость, стал проситься на руки к отцу. На мои настойчивые просьбы он не реагировал. В знак протеста я присел на тротуар и отказался идти дальше. Тогда к моим просьбам присоединилась мама. Отец, не скрывая своего раздражения, отрезал: ''Ека эш а, тох вотов га'', что в переводе на русский язык означало примерно следующее: ''дорос до размеров крупного осла, пускай идет пешком''. В этот момент я почувствовал себя самым несчастным ребенком в мире.

Сейчас ему 93 года. Он в полном здравии, и дай ему бог здоровья еще на много лет. Недавно я рассказал ему, что я до сих пор помню его реплику, брошенную в мой адрес в тот злополучный вечер. Отец, естественно, ничего не помнил.

КОШТО

Как я уже писал, в коммунальной квартире, в которой я вырос, одну из двух комнат занимала семья слесаря-водопроводчика по кличке Кошто. Я не знаю, каким образом ему удалось уклониться от призыва. Предполагаю, что эту кличку он заполучил за свой крутой нрав и огромные кулаки, силу которых испытывали на себе не только члены его семьи, но и моя няня.

Объясню, почему и она. Дело в том, что у наших соседей первенец родился на несколько месяцев раньше меня. Честно говоря, я до сих пор не могу понять, почему между нами в течение двадцати лет подряд шла борьба за лидерство во дворе. Скорее всего, через него его родители пытались взять реванш за то, что моя мама в те годы пользовалась большим авторитетом среди соседей. Она стала как бы ''скорой помощью'' для всего двора. У мамы был природный дар на диагностирование, и при первых же признаках какой-нибудь болезни соседи сразу же обращались к ней и получали безвозмездную консультацию, а, в некоторых случаях, и конкретную помощь.

Я помню, как однажды мама, возвратившись домой из госпиталя, увидела стоящий в коридоре глиняный кувшин, заполненный топленым маслом. В те годы это было целым состоянием. На вопрос, обращенный к няне на предмет происхождения кувшина, мама выяснила, что кувшин в знак благодарности привезли из деревни родственники какого-то раненного солдата, у которого в госпитале началась гангрена, а маме удалось спасти его от ампутации обеих ног.

После получения взбучки за принятие такого ценного подарка, няня начала обходить соседей и предлагать от имени мамы с какой-нибудь посудой зайти к нам домой за получением своей порции топленного масла.

Соседи, в свою очередь, пытались не оставаться в долгу и всячески предлагали ей свои услуги: кто-то предлагал вскопать огород, который был разбит во дворе нашего дома, кто-то брался вырастить поросенка, которого выдали маме в госпитале, кто–то помогал установить печку, которая еще будет объектом моих воспоминаний. Очевидно, любовь других соседей к маме не давала покоя нашим соседям, и они вымещали свою зависть в основном на мне и на заступающейся за меня няне.

Я уже отмечал, что у нас были раздельные кухни, а вот коридор, туалет и балкон были общими. На балкон выходили две двери: одна - из нашей кухни, другая - из их комнаты. Поскольку наша квартира располагалась на первом этаже, под балконом был построен сарай, в котором хранились дрова для печки и жили куры-несушки. В сарай мы попадали через люк, вырезанный в балконном полу. После того, как соседи предъявили свои права на половину подвала, пришлось делить подвал. После того, как на нашей половине балкона я начал устраивать сбор своих дворовых друзей, они потребовали разделения балкона. Естественно, что все эти перепланировки осуществлялись после шумных разборок, в которых днем участвовали, с одной стороны, я и моя няня, а, с другой, - жена Кошто и его сын. Вечером, после возвращения Кошто с работы, словесные разборки переходили в рукоприкладство. Он подкарауливал няню в коридоре или на балконе и набрасывался на нее с кулаками. Возвратившись с работы, мама выслушивала пересказ очередной разборки, пыталась взывать к совести драчливых соседей, а иногда и вызывала милицию. Драки прекратились после возвращения моего отца, т. е. после войны.

СВЕТЛАНА

Сегодня я хочу рассказать о событиях, которые произошли в семье Кошто в 1943 году и были связанны с рождением его дочери. Роды начались внезапно, протекали в соседней комнате и очень бурно, с непосредсвенным участием моей мамы. Несмотря на натянутость отношений, мама была разбужена посреди ночи с просьбой оказать помощь роженице. Она, естественно, выполнила свой врачебный долг и возвратилась домой, вернее в нашу комнату, к моменту своего ухода на работу. Она успела сообщить, что ее пригласили вечером принять участие в церемонии выбора имени для новорожденной.

Естественно, подобная информация не могла остаться незамеченной для моей пылкой души. В течении дня я пару раз умудрился пробраться через балкон в соседнюю комнату, справится о состоянии здоровья роженицы и даже сделать ей комплимент в смысле того, что дочь похожа на нее. Вечером того же дня я уже в третий раз явился к соседям, но уже вместе с мамой.

За накрытым по случаю столом сидел глава семейства, его сын и почему-то наш домоуправ, которого все называли ''Папаша''. Очевидно, торжественность момента предопределила и приглашение представителя хоть и небольшой, но все же какой-то власти. ''Папашу'' я запомнил благодаря могучему телосложению, седым волосам и таким же седым, по-буденовски закрученным усам. Я не знаю, какие обязанности были у домоуправа, но хорошо помню, как каждый вечер, с наступлением темноты, он обходил наше здание на предмет проверки светомаскировки и, если замечал какие- то неполадки, своим зычным голосом призывал нарушителей к их устранению. Его семья переехала в наш двор из Тбилиси и обитала в полуподвальной коммунальной квартире, выходившей окнами на детскую клинику. Она занимала две комнаты из четырех, а в остальных двух комнатах проживали семьи слесарей-водопроводчиков, почему-то тоже не призванных на фронт. Я напишу об этих семьях отдельно.

Супруга ''Папаши'' запомнилась мне своей не менее властной внешностью, напоминающей современного поэта-песенника Илью Резника. Вместе с супругами проживала их дочь, врач-микробиолог, которая очень удачно вышла замуж за сына известного армянского композитора, родила сына и переехала в отдельную квартиру лишь после того, как с фронта возвратился с обмороженными пальцами ног ее младший брат. Воспоминания о нем и о ее старшем брате, который с женой и двумя сыновьями после окончания войны так же поселились в этой квартире, еще впереди. А пока вернемся в комнату, в которой восседала наша славная компания.

Подняв свою рюмку и предложив тост за новорожденную, ''Папаша'' первым делом обратился к роженице на предмет выяснения ее мнения относительно будущего имени своей дочери. Та, лежа в кровати, выдавила из себя слабым голосом, что хотела бы наречь дочь именем ''Светлана''. И тут случилось то, чего никто не ожидал. ''Папаша'' вскочил со стула и, ожесточенно жестикулируя, разразился речью, суть которой сводилась к тому, что его пытаются сделать участником политической провокации, поскольку этим именем наречена дочь Сталина, и это имя для него святое и что он не позволит от имени власти, которую он в данный момент представляет, осуществить это святотатство. Он предложил назвать девочку Лидой.

Я хорошо запомнил лица присутствующих на этом представлении. В частности, отец семейства, который всю жизнь кичился своим вольным духом, сидел с опущенной головой, поникшими плечами и даже не пытался возражать. Их сын, мой ровесник, подошел к кроватке, в которой возлежала его сестричка, и уставился на нее. Моя мама заявила, что ''Лидочка'' тоже неплохое имя, и под предлогом того, что очень устала от бессонной ночи, а завтра ей снова на работу, забрала меня и мы возвратились в нашу комнату. Тут наступила моя очередь удовлетворить свое любопытство.

Меня интересовало все. Во-первых, кто такой этот Сталин? Во-вторых, почему все взрослые люди, произнося его имя, переходят на шепот? В-третьих, если это ''вождь народов'', то почему его портрет красуется на обертке от мандаринов? На все мои вопросы мама устало отвечала: ''Вот вырастешь, тогда и узнаешь''.

В самом деле - когда я вырос, я понял многое. Я понял, что сто раз прав тот человек, который когда-то сказал следующие слова: ''Наша планета представляет из себя некий театральный подмосток, на котором населяющие ее люди, в зависимости от обстоятельств, играют хорошие или плохие роли''.

И, в заключение. Когда Лида или Лидик, как ее называли во дворе, выросла, она внешне оказалась очень похожей на свою мамашу. Мой комплимент, сделанный в день ее рождения, полностью подтвердился.

МАНДАРИНЫ

Поскольку в предыдущем рассказе уже упоминались мандарины, обернутые в этикетки с изображением Сталина, я вспомнил еще два эпизода, связанные с этим фруктом. В те годы мандарины в государственных магазинах продавались в фанерных ящиках, внешне похожих на выдвигаемую половинку спичечной коробки. Ящики были разделены пополам такой же фанерной перегородкой, назначение которой до сих пор осталось для меня неизвестным.

Магазинчик, в который в холодное время года по нескольку раз завозились мандарины, находился в ста метрах от нашего дома на улице, которая начиналась от сквера имени Х. Абовяна и метров через двести разветвлялась в направлении старого Норка и в сторону зоопарка.

По сегодняшним меркам я бы отнес мою семью к категории нуждающихся, хотя в нашем дворе было много и бедствующих семейств. Сейчас я пытаюсь понять, каким образом маме удавалось изыскивать средства для покупки в течении сезона двух-трех ящиков мандаринов. Дело в том, что без этого фрукта я категорически отказывался пить рыбий жир, так как считал и сейчас продолжаю так думать, что в мире нет ничего более противного, чем этот ''витаминизированный напиток''. До сих пор я с ужасом вспоминаю моменты, когда из поллитровой бутылки наливали в столовую ложку рыбий жир, освободившейся рукой зажимали мой нос и вливали в рот эту гадость. Я же держал наготове заранее очищенные мандариновые дольки. И это ''удовольствие'' продолжалось несколько лет, даже тогда, когда я начал ходить в школу.

Другой эпизод с участием мандарин связан с приходом в гости к маме очень известного тогда хирурга, ее коллеги по госпиталю. Он принес с собой кулек с мандаринами, всучил его мне и с любопытством принялся осматривать нашу квартиру. Его внимание привлекла стоящая посреди комнаты железная печь, в духовку которой мама начала закладывать картофелины. Последние, будучи хорошо запеченными, в сочетании с гавурмой (она заготавливалась с осени и представляла из себя кусочки зажаренного мяса, запихнутые в глиняный кувшин и залитые растопленным курдючным жиром) с нарезанным луком и домашними соленьями были самым вкусным угощением, которое в те времена могла предложить своим гостям моя мама. Пока она с няней накрывала на стол, гость посадил меня на свои колени и спросил: - Какую игрушку я бы хотел получить от него в подарок?

Я назвал рогатку.

На следующий день мама принесла с работы предмет мечты всех мальчишек нашего двора. Руками известного хирурга была изготовлена рогатка, в которой роль натягивающей резинки исполняла разрезанная пополам трубка от стетоскопа. Праща была сделана из сложенного в несколько слоев лейкопластыря, а рогатину гость вырезал в оперном саду, за что, по словам мамы, он получил замечание от сторожа. Я тут же приступил к практическому использованию рогатки. Результаты испытаний оказались весьма плачевными. То ли из-за тугого натяга резинки, то ли из-за нехватки сил, мои пули, в качестве которых использовалась кожура от накануне принесенных мандаринов, дальше, чем на три метра не улетали.

Уже много лет спустя я узнал, что в день визита в нашу квартиру гость попытался уговорить маму оставить моего отца и выйти за него замуж. Несмотря на то, что мама ему отказала, свое обещание он выполнил... Я стал обладателем рогатки, из которой не мог стрелять.

САМОКАТ

Уж коли речь зашла об игрушках, расскажу о самокате, обладателем которого я стал в 1944 году. А случилось это следующим образом...

Мой дядя, младший брат отца, во время войны работал на Урале. В 1943 году его пригласили в Армению и назначили директором Шамлугских рудников. С ним приехали его супруга и двухлетний сынишка, кстати, мой тезка. На следующее лето мы с мамой получили приглашение погостить у них дома. Мама взяла десять дней отгула, и я отправился в свое первое путешествие.

Все, с чем я столкнулся в это лето, произошло со мной впервые. Я впервые сел на поезд, впервые побывал в настоящем лесу, где увидел живого дикобраза, впервые собрал лесную землянику, впервые попробовал запеченные в печи лесные груши и впервые поел хлеб, выпеченный в русской печке. Я запомнил пожилую русскую женщину, которая с помощью деревянной лопаты с длинной ручкой вытаскивала из глубины печки невероятно красивые, пухлые караваи, которые источали вокруг себя изумительно вкусный запах хлеба.

Десять дней пролетели очень быстро и мы начали собираться в обратный путь. Дядя заготовил для нас полный грузовик дров на зиму. Когда новый американский студебеккер подъехал к дядиному дому, я, не дожидаясь, когда спустятся во двор взрослые, пулей выскочил на улицу, чтобы успеть покрутить баранку автомобиля. Открыв дверцу кабины, я замер в изумлении: на сиденье лежал самокат, причем не такой, какой можно было встретить в Ереване. На нем можно было кататься сидя, а руль мог поворачиваться в любую сторону. Я с восхищением разглядывал это ''чудо техники'', когда подошли взрослые. Дядя обнял меня и сказал, что дарит мне самокат в качестве подарка ко дню моего рождения. А еще он подарил игрушечный автомат, внешне очень похожий на настоящий. У него был затвор и диск для патронов.

Меня охватил зуд нетерпения. Я жаждал поскорее добраться до дома и продемонстрировать подарки сверстникам. Я уселся рядом с водителем, мама устроилась справа от меня, и мы отправились в путь. Проезжая через лес, мы увидели необычайно красивую рыжую лисицу, перебегающую дорогу. Я ее запомнил и, каждый раз, когда встречал в сказках описание лисы, почему-то представлял именно ее.

К вечеру мы добрались до Дилижана и решили переночевать в местной гостинице. Более убогого заведения трудно себе представить. Нам досталась комната, в которой были кровать, стол и стул. На столе стоял стеклянный графин для воды. Мама первым делом принялась подметать пол, на котором валялись какие-то объедки, потом попыталась постелить мне постель, но, заметив следы клопов, уложила меня спать на столе. Сама уселась на единственный стул и всю ночь оберегала меня от клопов.

Утром мы выехали по направлению к Севану, где и решили позавтракать. Закусочная называлась ''Минутка'' и располагалась в ста метрах от берега озера. Сейчас, после понижения его уровня на 18 метров, закусочная удалилась от берега километра на два, а ее место заняли многочисленные питейные и увеселительные заведения. Тогда же я в первый и, к сожалению, в последний раз увидел остров Севан во всем его великолепии. Сегодня это полуостров, ставший так называемой зоной отдыха.

Когда наш грузовик благополучно доехал до дома, мама принялась искать соседей, чтобы те помогли быстро разгрузить дрова. Водитель очень спешил. Я же, воспользовавшись относительной свободой, решил первым делом обкатать свой самокат. Но тут меня постигло глубокое разочарование. Его подшипники погрузились в грунт и самокат не двигался. Я побежал с ним на улицу, чтобы покататься на асфальте. Вокруг меня собралась приличная толпа ребят с нашего двора. Но тут появилась мама, хорошенько отшлепала меня за выезд на улицу без ее разрешения. Могла ли она тогда представить себе, что ее пятилетний сынуля давно уже освоил окрестности двора и даже пытался спрыгнуть с трамвая. Понурив голову, с автоматом через плечо, я зашагал к дому. Рядом шла мама, держа в руках злополучный самокат.

ВОЕННЫЕ ГОДЫ

Я запомнил множество эпизодов, связанных с этими годами. Некоторые из них запечатлелись в моей памяти особенно ярко.

Мне было около трех лет, когда мы с мамой в воскресный день отправились в гости к бабушке с дедушкой, родителям моего отца. Дедушка работал часовщиком в мастерской, расположенной на территории колхозного рынка. Это был самый большой рынок Еревана и располагался на том месте, где сейчас находится кинотеатр ''Россия''. Бабушка не работала, и мне не понятно, почему моим воспитанием занималась няня, а не она. Они жили в одноэтажном домике, выходившем своим фасадом на улицу, которая тянулась от вокзала к центру города и по которой ходил трамвай. Я возился с индюком в саду, когда дедушка сказал маме, что по его мнению на вокзал прибыл эшелон с раненными больными.

Действительно, когда мы вышли на улицу, через некоторое время от вокзала в сторону центра пронесся автобус, внешне напо-минающий знакомые нам по фильмам автобусы, в которых разво-зят американских школьников. В автобусе на носилках, привя-занных к поручням, лежали раненные. Мама сразу же уехала в госпиталь, а вечером меня забрала домой специально приехавшая для этого няня.

После смешного эпизода, который случился со мной в госпитале в двухлетнем возрасте, мама приводила туда меня только на новогодние елки, которые устраивались для ранбольных в вестибюле больницы. Ходячие больные в пижамах синего или коричневого цвета, с завязанными глазами подходили к елке и пытались с помощью ножниц срезать подарки, свисающие с веток на длинных веревочках. Потом я ходил по палатам, и больные угощали меня мандаринами. Один из ранбольных с длинными усами, коричневыми от махорки, посадил меня к себе на колени и попытался погладить по головке. Его пальцы тоже были желтовато-коричневые и от них сильно пахло табаком. От этого сильного запаха меня стошнило. С тех пор я искренне сочувствую тем людям, которые уверяют окружающих, что получают удовольствие от курения.

Еще я никогда не забуду, как во двор детской клинической больницы, выводили на прогулку наголо остриженных ребятишек, головы которых были в каких-то болячках, помазанных йодом. Эти дети были очень худыми и внешне напоминали детей, которых часто демонстрируют по телевидению в репортажах из голодающих стран Африки. Каким образом эти несчастные создания попали в больницу и были ли у них родители, осталось для меня загадкой...

Из фотографий, на которых я запечатлен и которые сейчас хранятся в нашем семейном альбоме, о военных годах напоминают две из них. На одной из них я сфотографирован вместе с родителями. Имеется еще одно совершенно идентичное фото, где изображены только мама и я. Именно его мама послала отцу к Новому году в Тегеран. Там по его просьбе сделали монтаж, и мы оказались уже втроем.

На другом фото я запечатлен в компании с сыном маминой коллеги по имени Эдик. Мы сидим на коленях у майора по фамилии Собко. После выздоровления майор захотел сфотографироваться с детьми лечивших его врачей. Он же лет через пятнадцать, но уже в ранге полковника, приехал из Тбилиси в Ереван и зашел к нам домой. Я запомнил, как он за накрытым наспех столом сказал, что никогда не забудет той любви и заботы, которой был окружен во время лечения в эвакогоспитале.

БОЛЬНИЦА

В конце 1943 года я серьезно заболел, и меня отвезли в больницу, причем не обычную, а инфекционную. Случилось это так. В холодное декабрьское утро я почувствовал, что не могу ничего глотать. К полудню у меня резко подскочила температура, и няня в панике побежала звонить в госпиталь. Мама отпросилась с работы, прихватила с собой известного детского врача по фамилии Гишгорн, которая, осмотрев мое горло, безаппеляционно диагностировала дифтерию. Она же посоветовала достать какую-то сыворотку и в обязательном порядке уложить меня в больницу. Мама помчалась доставать сыворотку, и на легковом автомобиле, за рулем которого был ее бывший больной (о нем я напишу отдельно), меня отвезли в инфекционную клинику. В детском отделении мест не оказалось, и нас с мамой поместили в отделение для взрослых. В огромной палате на десяти койках лежали больные, которые очень болезненно восприняли наше появление. Потом мама рассказывала, что они в основном с помощью нецензурных выражений выражали свое недовольство по факту моего подселения. Пришла медсестра, чтобы сделать укол сыворотки и тут выяснилось, что по дороге в больницу ампула с лекарством разбилась. Маме ничего не оставалось, как всю ночь прикладывать к моему горящему лбу салфетки, обмоченные в уксусе. Периодически из моего горла что-то отсасывали. Это была самая страшная ночь в моей жизни.

Надо же было такому случится, чтобы именно в эту ночь ее вызвали к телефону. Звонивший оказался сослуживцем отца и сказал, что он весь день искал маму, так как у него есть письмо от моего отца. Мама в отчаянии упросила медсестру посидеть рядом со мной, а сама помчалась на вокзал забрать письмо. Утром меня перевели на освободившееся место в детском отделении, куда через два дня доставили еще одну девочку с нашего двора с диагнозом - корь. Теперь за мной стала ухаживать ее мама, а моя мама вышла на работу.

Уже после того, как меня выписали из больницы и привезли домой, выяснилось, что в больнице я заразился и корью. Но в этот раз меня лечили дома. В разгар моей болезни в нашу комнату буквально ворвалась соседка по лестничной площадке и подбросила в мою постель своего трехлетнего сынишку. Пока няня препиралась с нею и пыталась вытащить из моей постели бедного ребенка, прошло минут десять. Этого было достаточно, чтобы исполнилась ее задумка: заставить ребенка переболеть корью. Соседка считала, что рано или поздно это должно случиться и чем раньше, тем лучше. Вечером, возвратившись с работы, мама вызвала соседку и принялась учить ее уму-разуму. Я запомнил ее слова, что от кори могут быть очень серьезные осложнения. Она как в воду глядела - сына соседки еле-еле спасли от смерти.

"ВОДКА КА - ДЖУР КА"

Это была любимая фраза слесаря-водопроводчика Никиты, русского по национальности, и означала примерно следующее: ''Включу воду, если поставите на стол водку''. Он был одной из самых колоритнейших личностей нашего двора и проживал с женой и сыном в коммунальной квартире, где его соседями были семьи другого слесаря и домоуправа. Никита был большим выдумщиком на всякие рассказы и внешне напоминал теперешнего Михалкова-сына. Когда после рабочего дня он, как правило, навеселе появлялся в нашем дворе, ватага ребятишек, в числе которых был и его сын, плотным кольцом окружали его в надежде услышать очередную байку. Его русская речь в перемешку с армянскими словами приводила нас в неописуемый восторг. Поглядывая с высоты своего роста на облепившую его ребятню, Никита еше больше воодушевлялся и начинал придумывать такие истории, в правдоподобность которых не поверил бы никто, будь у него самое богатое воображение.

Но я хочу рассказать об одной реальной истории, связанной с Никитой. Я уже писал, что наш дом находился по соседству со сквером имени Абовяна. Там же, позади от сквера, располагался огромный фруктовый сад, который примерно по середине пересекала железнодорожная линия. Вся эта огромная территория находилась в распоряжении треста ''Водоканал'' и тщательно охранялась, так как на этой территории был построен подземный бассейн суточного регулирования питьевой воды, поступающей туда из кырбулагских источников. Сейчас в Ереван питьевая вода поступает из тринадцати различных источников, но вода из этого источника продолжает оставаться самой вкусной.

В тот день, когда случилась эта история, бассейн поставили на очистку и обнаружили на его дне стайку речной форели, известной в народе как ''кармрахайт''. Эти рыбки развились в бассейне из икринок, поступивших с водой из крбулагского источника. Люди, привлеченные к очистке бассейна, разобрали рыбешек между собой. Среди них был и Никита. И вот он появляется во дворе, неся на вытянутых руках небольшое корытце, в котором плескалось не то пять, не то шесть рыбешек. Мы, как всегда, устремились к Никите и замерли в изумлении. Рыбки были абсолютно черного цвета, и на этом черном фоне яркими рубинами сверкали красные пятна. Подобной красоты я не видел ни в одном, даже самом знаменитом, океанариуме. Никита объяснил нам, что эти рыбешки до того момента, как их поймали, ни разу не видели солнечного цвета и поэтому выросли негритятами. Сейчас подобное не возможно, потому что воду в бассейне начали хлорировать.

Через несколько лет мне с родителями посчастливилось побывать на кырбулагских источниках. Коллектив треста приехал туда на пикник. Арбузы, опущенные в воду для охлаждения, раскололись минут через десять, настолько вода была ледяной. В ручейках, отходящих от источника, сновали рыбешки с красными пятнышками на сером, природном для них, фоне.

БАБУШКА ШОГО

Я решил написать об одном трагическом случае, который произошел в нашем дворе, когда мать, в силу своей неграмотности, фактически погубила своего сына.

Сын Шого был слесарем-водопроводчиком и проживал вместе с нею, супругой и дочкой в той коммунальной квартире, соседями которой были семьи слесаря Никиты и управдома. Шого, в отличие от прочих соседей, была ворчливой старухой. Она вечно отгоняла нас от окон своей комнаты, выходившей на пустырь - место наших постоянных футбольных баталий. Когда наш мяч случайно залетал в открытые окна ее комнаты, нам стоило больших трудов заполучить его обратно. Шого каждый раз грозилась проткнуть мяч кухонным ножом. Тогда на помощь приходила ее внучка: она либо прятала нож, либо сразу выбрасывала мяч обратно на улицу, либо под каким-то предлогом уводила свою бабушку на кухню. Тогда я быстро перелезал через окно в комнату и пулей вылетал обратно с мячом в руках. Возвратившись с кухни и обнаружив пропажу, Шого начинала посылать проклятия в наш адрес, за что и Бог ее сурово наказал.

Однажды у ее сына на спине вскочил чирей. Когда его размеры начали принимать угрожающий характер, она вызвала маму и та посоветовала немедленно уложить сына в больницу. Шого ее не послушалась и решила лечить его методами народной медицины. От приложенных к спине листьев лопуха нарыв прорвало, но началось заражение крови. Больного срочно госпитализировали, однако было уже поздно: сын Шого скончался.

После смерти сына она прогнала невестку и воспитывала внучку одна.

АНТАРАМ

К магазинчику, который я упомянул в рассказе о мандаринах, примыкала деревянная будка, в которой продавалось пиво. К ней по вечерам стекались все окрестные забулдыги, а с утра их места занимали водители нескольких грузовиков, привозивших на работу в Ереван жителей из близлежащих поселков - Канакера, Норка, Авана и увозивших их по вечерам обратно. Рядом с каждым из водителей в кабине восседал крепыш лет 15-16, который именовался ''помощником''. Его основной функцией было кручение длинной ручки, с помощью которой заводился мотор машины. У водителей была общая подружка Антарам, т. е. неувядаемая. Каким было настоящее имя этой очень худенькой, длинноногой женщины, никто не знал. Периодически кто-то из водителей сажал ее в свою машину и парочка куда-то уезжала. Оставшийся без дела помощник присоединялся к нашей дворовой команде, и мы сообща дожидались возвращения хозяина машины.

При описании нашего двора я отметил, что в нем находилось несколько глинобитных домиков. Однажды хозяин одного из них, воспользовавшись отсутствием водителей грузовиков, уговорил Антарам зайти к нему в гости. Один из водителей, который первым возвратился на место своей обычной стоянки, заметил отсутствие подружки. Подождав некоторое время, он начал интересоваться ее местонахождением. Кто-то из ''доброжелателей'' указал на соседскую дверь. Водитель в гневе ворвался в дом, откуда вскоре послышались истошные крики Антарам. Хозяин в подштанниках выскочил во двор и помчался в сторону подвалов. Водитель грузовика вышел из дома, забросил окровавленный кухонный нож на крышу, крикнул окружившей домик толпе, чтобы вызывали ''скорую'' и, не спеша, направился к машине. Мы его видели в последний раз. ''Скорая помощь'' на носилках увезла в больницу истекающую кровью Антарам.

На следующее утро коллеги этого ревнивца рассказывали, что вечером его из дому забрали в милицию.

Жена хозяина дома, в котором разыгралась эта трагедия, возвратившись вечером домой и, узнав о случившемся, собрала свои пожитки и ушла к своим родителям. Через несколько месяцев хозяин дома привел новую жену.

ТЕТЯ ВАРСИК

Из примерно десяти семейств, проживающих в глинобитных домиках, расположенных в нашем дворе, мама поддерживала дружеские отношения только с семьей тети Варсик. В годы войны она работала буфетчицей на каком-то общепитовском объекте и иногда попадалась на смешивании водки или пива с водой или хлеба с фаршем, предназначенным для приготовления котлет. Если по факту смешивания составлялся соответствующий акт, то в нашу комнату из их дома перекочевывались две картонные коробки, в которых что-то хранилось. Когда угроза обыска исчезала, коробки возвращались обратно. Дядя Андраник - супруг тети Варсик, - работал в зоопарке. Каждое лето он стриг мою голову с помощью машинки, которая из-за тупых ножей, причиняла ужасную боль. Я всячески отбрыкивался и убегал,однако меня ловили, сажали на какую-то перевернутую бочку, держали за руки и ноги. После подобной экзекуции я очень долго приходил в себя и вымещал свою обиду на близких мне людях: маме и няне.

Как-то мама принесла из госпиталя поросенка, и дядя Андраник вызвался его вырастить. Этот поросенок стал нашим кумиром. Мы его купали водой из фонтанчика, пытались влезть на спину и прокатиться по двору. Я запомнил день, когда дядя Андраник решил кастрировать поросенка. Ему обвязали передние и задние ножки, повалили на землю и с помощью бритвы с длинной ручкой что-то вырезали и тут же залили рану йодом.. После кастрации поросенок начал полнеть и к зиме превратился в крупную упитанную свинью, которую закололи, мясо продали на рынке, а выручку отдали маме. Я запомнил, как после того, как дядя Андраник ушел, мама с няней начали пересчитывать деньги, одновременно раскладывая их на отдельные кучки, имеющие конкретное назначение.

СЕМЬЯ ПАРЕЦКИХ

Кроме семьи слесаря Никиты, в нашем дворе проживала еще одна русская семья - семья Парецких. Глава семьи погиб на фронте в самом начале войны, и его супруга одна растила троих детей. После окончания войны у нее от неизвестного нам отца родился четвертый ребенок, который когда вырос, стал таким же отчаянным мальчишкой, каким был я до демобилизации моего отца. Но к моменту его рождения меня уже успели обуздать и, если я еще позволял себе отдельные проступки типа спрыгивания с трамвая, то очень редко, да и то только по дороге в школу и обратно.

Тетя Маруся работала уборщицей в тресте ''Водоканал'', и для меня до сих пор остается загадкой, каким образом ей удавалось прокормить, одеть и обуть в те годы своих детей. Ее старший сын был хромым от рождения и участвовал в наших футбольных баталиях, занимая место в воротах. Справедливости ради хочу отметить, что иногда он брал просто неберущиеся мячи, удостаиваясь наших скупых аплодисментов. После окончания седьмого класса, он выучился на токаря и стал работать в механической мастерской треста ''Водоканал''.

Средний сын Николай был моим ровесником. В школе мы оказались с ним в одном классе. В нашем классе училось много детей из нуждающихся семей. Поскольку после школьных уроков я посещал уроки музыки (об этом этапе своей биографии я напишу отдельно), мне в портфель клали бутерброды. Но я предпочитал оставаться голодным, нежели завтракать в присутствии полуголодных одноклассников. Поэтому я, выходя из дома, сразу же вытаскивал свой завтрак из портфеля и прятал его под валуном, лежащим недалеко от нашего подъезда. Кто-то из соседей сообщил об этом моему отцу, который в тот же вечер продемонстрировал домочадцам кучу высохших бутербродов, вытащенных из-под камня. В качестве наказания меня на два часа поставили в угол, где я, как мне тогда показалось, нашел выход из создавшейся ситуации: я решил отдавать свои завтраки Николаю. Но он, к моему большому огорчению, отказался их брать.

Самой младшей в этой семье была дочь Валентина, которая родилась в первые месяцы после начала войны. Своего отца она видела только на фото.( Я так подробно описываю детей тети Маруси, так как вместе с ними и сыном слесаря Никиты мы учились в русской школе).

Поскольку вся наша великолепная пятерка владела армянским языком несравненно лучше, чем русским, у всех нас возникли проблемы при поступлении в школу. В частности, у меня они оказались наиболее серьезными.

К этому времени я практически не говорил по-русски. Поэтому на собеседование я отправился не с мамой, а с тетей, о которой я уже писал. Тетя Нина была председателем родительского комитета школы, куда меня привели поступать и которую заканчивал ее сын. О своем двоюродном брате я расскажу отдельно, а пока меня представили завучу школы, маленькой щупленькой старушке, которая открыв букварь, ткнула пальцем в первую попавшуюся картинку и попросила рассказать ее содержание. Я бойко принялся за рассказ, только на армянском языке. Меня вежливо остановили и попросили перейти на русский. Я продолжил рассказ опять на армянском. На удивленный взгляд завуча, обращенный к моей тете, та невозмутимо ответила. что я прекрасно понял вопрос, заданный мне по-русски. Этого оказалось достаточным, чтобы меня приняли в русскую школу.

ТЕЛЕФОН

Я уже писал о том, что все жители нашего дома в случае чрезвычайных ситуаций пользовались одним телефоном, установленным в квартире, которую занимала семья управляющего трестом ''Водоканал''. Это была четырехкомнатная квартира, в которой две комнаты, принадлежащие лично ему, почему-то были всегда закрыты. В остальных двух комнатах жили его престарелые родители с младшей сестрой. Я хорошо запомнил убранство комнаты, в которой стоял телефонный аппарат. Пока мама говорила по телефону, я внимательно разглядывал диковинную для меня мебель, отдельные предметы которой были скрыты под чехлами. Я запомнил стулья, высокие спинки которых были инкрустированы золотом.

Отец управляющего, заболев старческим склерозом, обходил всех жителей нашего дома и требовал арендную плату, а его супруга ходила за ним и просила извинения за супруга. К ним в гости часто приводили внука, сына старшей сестры управляющего. Внук был младше меня на год. Однажды я решил постричь ему ногти, и он безропотно позволил мне осуществить задуманное. В результате я поранил все его пальцы, за что вечером получил приличную взбучку от мамы.

СМЕТАНА

Как, наверное, помнит читатель, в инфекционную больницу меня отвезли в легковом автомобиле, за рулем которого сидел бывший мамин больной Демил Степанян, родной брат дважды Героя Советского Союза Нельсона Степаняна. Когда он лечился в госпитале, ему приглянулась одна из медсестер, на которой он женился сразу же после выписки из госпиталя. Я не знаю, какую роль в этом деле сыграла моя мама, но хорошо помню, как они отмечали у нас дома свою помолвку и тогда же пригласили маму познакомиться со своими родителями. Их дом находился рядом с теперешним крытым рынком, который после войны построили на проспекте Маштоца.

В один из воскресных дней мы с мамой направились к ним в гости. Дверь нам открыла внешне очень приятная пожилая женщина с печатью скорби на лице. Мама меня заранее предупредила, чтобы я вел себя смирно, так как недавно в небе над Балтикой погиб ее сын-герой. За несколько дней до нашего прихода у них дома побывала делегация с фронта, которая привезла личные вещи героя. В частности, нам показали именной кортик, который висел на коврике над его кроватью. На застланной постели лежала аккуратно сложенная военная форма с очень красивой фуражкой.

Когда нам продемонстрировали семейный альбом, в котором было множество фотографий, сделанных в Карабахе, мама вдруг расплакалась. Оказывается, фотографии ей напомнили детские годы, проведенные в Карабахе. Она стала рассказывать о своей семье, о том, как она спасались от пожара в Шуше в 1918 году, о том, как первыми их начали грабить слуги-азербайджанцы, которые заранее распределили между собой, кому что достанется из домашней утвари. Фактически, я впервые услышал из ее уст историю своей родословной по материнской линии.

Я узнал, что у мамы, кроме старшей сестры, о которой я уже писал, и старшего брата, в честь которого меня назвали, есть еще сестра, проживающая в Москве, и еще брат, который живет в Ереване, но с родней не общается.

После резни в Шуше семья мамы переехала жить в Тбилиси. Там моя бабушка скончалась в 1924 году от воспаления легких. Маме было всего двенадцать лет. После смерти бабушки мой дедушка с детьми переехал в Ереван, где мамины братья и сестры создали свои семьи. Маму забрал в свою семью репрессированный впоследствии брат. В 1930 году мама поступила в мединститут, окончила его в 1937 году, а через год вышла замуж за моего отца. Здесь я хочу попросить извинения перед читателем за столь подробное изложение своей родословной, но все упомянутые выше родственники - потенциальные участники событий, о которых я собираюсь рассказать далее.

Собравшиеся за столом внимательно слушали мамины воспоминания о Карабахе и даже удивлялись, как она в свои шесть лет запомнила такие трагические подробности. Хозяйка сказала, что и у нее в Москве растет внук – сын героя, вместе с которым я, кстати, впоследствии учился в политехническом институте.

Потом она пригласила всех к столу. В этот день я впервые попробовал сметану и решил для себя, что ничего более вкусного человечество еще не придумало. Ее специально доставили из Карабаха. Сметана была настолько густой, что ее можно было мазать на хлеб, подобно сливочному маслу. Такую же вкусную сметану я попробовал еще один раз тридцать лет спустя в Мариуполе - это чудесный город, расположенный на берегу Азовского моря. Туда из Еревана переехали жить родители моей супруги, и в течении десяти лет подряд у нас не было проблем с летним отдыхом.

ЗИМОЙ

С наступлением холодов моя обычно бурная дворовая деятельность резко убывала. Почему-то в те военные годы зимы были очень снежными, и меня редко выпускали во двор. Но даже когда это случалось, я, как правило, умудрялся выкинуть что-нибудь необычное.

В один из таких выходов я решил скатиться на санках с небольшого холмика. Но мои санки застряли в свежевыпавшем снегу уже прямо на вершине. У меня возникла блестящая идея: утрамбовать будущую трассу. Претворяя ее на практике, я перекатываясь с боку на бок скатился к основанию холма. Но, то ли по причине моего недостаточного веса, то ли еще почему-то, трамбовочного катка из меня не получилось, и мои санки упорно не хотели сдвинуться с места. Тогда я решил залить склон водой из фонтанчика, который не перекрывали даже в самые лютые морозы.

Этот фонтанчик принимал самое непосредственное участие в наших детских забавах. Летом мы из него наполняли детские соски водой и, в зависимости от степени агрессивности партнера, обливали друг друга с обеих концов соски. Вот и сейчас я смело подбежал к фонтанчику, стянул с головы меховую шапку, наполнил ее водой и, взобравшись на холмик, вылил содержимое шапки на снег. Тут же образовалась жижеподобная смесь, которую я принялся утрамбовывать ногами. На третьем заходе мои художества заметила няня и со страшным шумом загнала меня домой. Тут же была затоплена печь, вокруг которой полукругом расположились стулья, на которых сушилась моя одежда, в том числе и злополучная меховая шапка. Она сушилась три дня, резко уменьшилась в своих размерах и через некоторое время была подарена моему двоюродному брату.

Мне запретили выходить во двор под предлогом отсутствия соответствующей экипировки. В ожидании, пока бабушка свяжет мне новую шапку, я убивал время в философских раздумьях о бренности мироустройства. В позе роденовского мыслителя я устраивался на окне, выходящем на пустырь, который пересекала речушка с не понятным для меня названием Гетар и изучал открывавшуюся из окна панораму. Ее, конечно, не сравнить с теперешней - река перекрыта, над руслом проходит широкий проспект, застроенный высотными домами. А тогда пустырь упирался в основание Норкской возвышенности, по склону которой была проложена железнодорожная ветка, связывающая Ереван с Канакером. Мне почему-то казалось, что на той стороне Норкской возвышенности расположена Араратская долина, по которой ходят поезда до Тбилиси. Мои заблуждения рассеялись, когда я заболел коклюшем, и мы с няней стали часами прогуливаться по железнодорожным шпалам и вдыхать рекомендованный врачом чистый горный воздух. Во время этих прогулок и выяснилось, что за горой расположена не долина, а другие горы.

Как только бабушка связала мне новую шапку, я снова оказался во дворе и наткнулся на замерзшего воробушка. У меня тут же возникла идея полакомиться жареной воробьятиной. Я отправился по соседским квартирам и от имени няни выпросил у них одну картофелину, одну головку лука и коробку со спичками. Затем у одного из домиков набрал кучу щепок, оставшихся от рубки дров, разжег у стенки нашего подвала костер, ощипал воробушка и забросил в огонь все имеющиеся у меня продукты. На этот раз мои художества были пресечены бдительной соседкой, решившей проверить у няни, действительно ли ей понадобился один картофель. Няня, почувствовав что-то неладное, обнаружила меня в момент, когда я подбрасывал в костер очередную порцию щепок. Вечером мама запретила мне выходить во двор до наступления весны.

ТЕЛЬМАН

Наверное это будет один из последних рассказов о моих дворовых друзьях, от тесного общения с которыми меня отлучил отцовский ремень.

В нашем семейном альбоме хранится фотография, на которой запечатлена футбольная команда треста ''Водоканал'' на фоне трибун республиканского стадиона. Она сделана тогда, когда я перешел в десятый класс и по рекомендации своего отца согласился принять участие в соревнованиях по футболу, проводившихся в рамках первенства района.

Мое участие в соревнованиях закончилось так же быстро, как и началось. Я впервые надел футбольную форму, вышел на замену и первый же мяч, адресованный в мою сторону, угодил мне в лицо. Из носа полилась обильная кровь, и я возвратился на скамейку запасных. Зато осталась на память эта фотография, где я стою рядом с вратарем, с которым рос в одном дворе и которого звали Тельман. Описание нашего двора было бы неполным, если бы я не вспомнил его семью.

Дом, в котором мы жили, был двухподъездным. Остальные два подъезда построили в конце пятидесятых годов, но котлован для закладки их фундамента был вырыт еще до начала войны. Так вот, на самом краю этого котлована стоял глинобитный домик с одной перекосившейся дверью и очень маленьким окошком, в котором проживали герои моего рассказа. Отец семейства, - Оваким, внешне похожий на предводителя попрошаек из экранизированного романа В. Гюго ''Отверженные'', косил под попа. Мы никогда не видели его в трезвом состоянии. Он появлялся во дворе к вечеру, пошатываясь и опираясь на длинную палку, которая по логике вещей должна была заменять ему посох. Его одежда также была далека от поповского одеянья и состояла в основном из грязных лохмотьев. На груди у него красовался большой крест, который должен был подтвердить его поповскую специализацию. Не менее колоритно выглядела его супруга по имени Маргрит, внешне напоминающая Бабу-ягу, с которой я уже заочно был знаком по сказкам, а потом и воочию увидел на экранах в замечательном исполнении русского артиста Миллера. Она также была вся в лохмотьях и к тому же у нее были больные глаза. Мама как-то сказала, что у нее трахома. Наверное, это была самая нуждающаяся семья в нашем дворе.

Единственным светлым пятном в этой семье был их сын. Он был неизменным вратарем нашей дворовой футбольной команды, и между ним и хромым Парецким шло негласное соревнование по части надежной защиты футбольных ворот. Меня почему-то всегда тянуло к этому несчастному мальчику, родители которого были объектами издевательств всей нашей дворовой команды. Наверное, именно поэтому я в те годы ни разу не принял участия в одной дурацкой игре, суть которой сводилась к тому, что ребята залезали в котлован и с возгласами ''Пу-пу'' начинали забрасывать дверь домика камнями. На их крики выскакивала разъяренная Маргрит и посылала проклятия в адрес дразнивших ее ребятишек. На помощь матери приходил ее сын, но силы были слишком неравными. ''Игра'' заканчивалась, когда кто-нибудь из проходящих мимо взрослых не отгонял собравшихся от этого домика. После каждой такой глупейшей выходки нашей оравы, напоминающей в эти минуты стаю голодных волков, Тельман дня два демонстрировал свою обиду, но потом, позабыв обо всем, занимал свое постоянное место в футбольных воротах. Мне кажется, что он сознательно становился в ворота, так как у него не было обуви. В летние месяцы вся их семья ходила босиком.

НАВОДНЕНИЕ

В одном из предыдущих рассказов я упомянул речку, протекающую в ста метрах от нашего дома. Она была излюбленным местом наших игрищ, и тогда никто не мог предположить, что эта ничем не примечательная речушка может в течение одной ночи превратиться в источник разрушительной силы, когда пронесшийся по ее руслу мощнейший селевой поток в течении нескольких часов обездолил тысячи семейств, разрушил дома, учреждения, институты.

Наводнение в Ереване произошло в 1946 году в одну летнюю, ничего особенного не предвещавшую субботу. В этот день наша дворовая команда была занята очень важным делом: мы поймали жабу и пытались ее надуть. Но у нас ничего не получалось. То ли соломинки оказывались слишком хрупкими, то ли жаба слишком тугой. Наконец, она нам порядком надоела и внук управдома, который вместе со своим братом недавно пополнили нашу дворовую команду, отправился домой и вынес именную шашку своего отца. Он же отрубил жабе голову и мы, как ни в чем не бывало, пошли играть в футбол. В момент экзекуции кто-то из проходящих мимо взрослых попытался помешать осуществить задуманную казнь, да не успел. Отфутболив подальше отлетевшую метра на два голову жабы, он заметил, что все это - не к добру. Его предсказание сбылось в тот же вечер.

В этот день мы с мамой были приглашены на обед к бабушке с дедушкой, которые недавно переехали жить в район оперы. Они купили двухкомнатный дом с кухней, балконом, садиком и большим подвалом, который располагался на месте теперешнего Лебединного озера и примыкал к оперному саду. После обеда дед отправился мыться в баню, мама с бабушкой принялись обсуждать возможные сроки демобилизации моего отца, а я спустился во двор поиграть с собакой по кличке Фундук. Через некоторое время мама заторопилась домой, так как погода начала резко портиться, но мы не успели отправиться в обратный путь. Внезапно начался сильнейший ливень, который продолжался часа два. Потух свет и бабушка зажгла керосиновую лампу. Она же предложила переночевать у них дома. Часам к одиннадцати появился дедушка с закатанными по колени штанинами, держа в одной руке свою обувь, а в другой - белье. Он сказал, что в городе происходит что-то неописуемое: улицы превратились в реки, по которым плывет всякая домашняя утварь.

Утром мы с мамой заспешили к нашему дому. Шли пешком, так как трамваи не ходили. Сцены, которые мы увидели, сейчас ассоцируются у меня с кадрами, запечатлевшими разрушения в зоне Спитакского землетрясения. По мере приближения к нашему дому мама начала ускорять свои шаги, а потом и вовсе побежала. Вбежав во двор мы увидели соседей, помогающих выносить вещи из комнат коммунальной квартиры в которой проживали семьи моих бывших героев: бабушки Шого, слесаря Никиты и управдома, внук которого отсек жабе голову. Мама тут же предложила Никите перенести вещи на наш балкон и спать в нашей комнате до тех пор, пока не откачают воду, выскребут полуметровый слой ила и вновь не отремонтируют комнату, в которой они жили. Недели через две демобилизовали моего отца, возвратившись домой, он застал ночующих в нашей квартире соседей.

Но я хочу вернуться к событиям этого утра. Пока взрослые помогали соседям, квартиры которых были затоплены, по двору пронесся слух, что наводнением разрушено здание анатомикума. Через десять минут наша дворовая команда уже собирала оставшиеся под открытым небом без всякого присмотра фехтовальные шпаги, маски, булавы и прочие физкультурные принадлежности спортивной кафедры медицинского института, занимавшей правое крыло разрушенного здания. В течение получаса команда юных мародеров перетащила награбленное добро в наш двор и сложила его в одном из многочисленных подвалов. Я помню, как спустя много лет после наводнения, мы продолжали играть с этим, как бы свалившимся с неба, добром.

ПОЕЗДКА В АХАЛЦИХ

После демобилизации мой отец, возвратившись домой, застал вот уже две недели ночевавшую в нашей квартире после наводнения семью слесаря Никиты. В тот же вечер они решили вернуться в свою наполовину отремонтированную квартиру. На следующий день на семейном совете было решено отправить меня с няней на оставшийся до школы срок к ней на родину – в Ахалцих. Сейчас я понимаю, что со стороны моих родителей это был обдуманный шаг с целью изолировать меня от ''дурного'' влияния улицы.

В Ахалцихе мы остановились в доме, в котором проживал со своей семьей родной брат моей няни. У него было трое детей: двое дочерей постарше меня и сын, мой ровесник. Очень скоро выяснилось, что племянники моей няни играют в те же игры, что были популярными и в нашем дворе. Названия некоторых из них я помню до сих пор. Вот они: ''банка-плав'', ''йот кар'', ''хаиш-лахти'', ''гавалла'' и т. д. Я очень быстро вписался в грузино-армянскую среду и даже по возвращении в Ереван какое-то время говорил на диалекте армян, проживающих в Ахалцихе. Между прочим, нечто подобное произошло через несколько лет и с моим младшим братом, которого в том же возрасте отправили с няней в Ахалцих. Первые слова, которые он произнес, сойдя с поезда на ереванском вокзале, звучали примерно так: ''Сержик, аше, инчх рндик тетя енг берел'', что в переводе означало, что с ними в Ереван приехала красивая женщина. Кстати, она оказалась родственницей моего дедушки со стороны отца, и у нее дома мы жили с дедом летом 1957 года, когда он решил посетить свою родину и забрал меня с собой. Во время моей второй поездки в Грузию, когда кроме Ахалциха, мы побывали в Боржоми и Тбилиси, я уже был студентом второго курса политехнического института.

А тогда Ахалцих поразил меня наличием большого количества пекарен, в которых выпекались очень вкусные мучные изделия с ореховой и прочей начинкой. И еще одно яркое впечатление, которое осталось у меня от этой поездки. На узловой станции Хашури наш поезд почему-то простоял очень долго. На соседнем пути стоял состав из четырех пассажирских цель-нометаллических вагонов, выкрашенных в серебристый цвет. Один из вагонов оказался вагоном-рестораном и из него доносились мелодии танго и фокстротов, записанных на патефонные пластинки. Как потом выяснилось, такие же пластинки были и у моего отца, который, заполучив обратно свой экспроприированный радиоприемник с проигрывателем, продемонстрировал нам свою коллекцию. Много лет спустя, уже в старших классах, я выяснил, что отцовская коллекция является одной из самых полных среди аналогичных коллекций, собранных в предвоенные годы некоторыми родителями моих одноклассников.

А пока вернемся в Хашури... В ресторане кружились в танце несколько пар, в роли кавалеров выступали в основном военные, а в роли дам миловидные женщины с прическами ''а-ля Целиковская''. Кто-то из пассажиров нашего вагона сделал предположение, что это трофейный состав, и что и ежу понятно, почему он оказался в Грузии.

УРОКИ МУЗЫКИ

После возвращения из Ахалцихе, мои родители приступили к осуществлению разработанного ими стратегического плана спасения своего чада от тлетворного влияния окружающей среды, то бишь двора и его маленьких обитателей. Как показали дальнейшие события, они выиграли это сражение. Но какой ценой ?!...

Одним из выбранных ими стратегических направлений было мое приобщение к музыке. Было решено, что ежедневно после школы, я буду ходить на уроки музыки в семью, в которой до замужества проживала моя мама. Готовить меня к поступлению в музыкальную школу согласилась теща репрессированного брата моей матери. В этой квартире проживали мои двоюродные сестра и брат, которые были старше меня соответственно на девять лет и три года. Моя мама принимала самое непосредственное участие по уходу за ними в их детские годы. Поэтому мне до сих пор непонятно, почему моя учительница, будучи интеллигентной женщиной дореволюционной закалки (всегда в строгом платье с накрахмаленным кружевным воротником и в пенсне), решила брать с мамы хоть и не большую, но все-таки плату за мое обучение. К моменту начала моих занятий упомянутая выше двоюродная сестра уже закончила музыкальную школу, а ее брат перешел в четвертый класс. Замечу, что в этой школе так же успешно обучались дети друзей моих родителей, и мне ничего не оставалось делать, как согласиться пополнить их ряды.

В числе учеников моей учительницы был и будущий лауреат конкурса пианистов имени Чайковского Эдуард Миансаров. В тот месяц, когда я уже сдал вступительный экзамен в музыкальную школу, был устроен домашний концерт, в котором приняли участие все воспитанники моей учительницы, в том числе и я. Это был мой первый и, как выяснилось потом, последний серьезный успех на музыкальном олимпе. Годы обучения в музыкальной школе я до сих пор вспоминаю с болью, потому что полностью солидарен с русским писателем Андреем Битовым, утверждающим: ''заниматься тем, к чему ты не предназначен судьбою, - безнравственно''.

Я считаю, что четыре года, в течение которых меня из-под палки заставляли ходить в музыкальную школу, стали для меня потерянными годами. За это время мой дядя, папин младший брат, переведенный из Шамлуга на должность директора Зангезурских рудников и избранный в депутаты Верховного Совета республики, почти бесплатно получил трофейное немецкое пианино и, зная планы моих родителей относительно моего музыкального образования, решил подарить им этот инструмент. Его отреставрировали и с этого момента начались мои ежедневные мучения. Меня запирали в комнате и заставляли заниматься по два часа в день. Я нашел выход отлынивать от занятий и стал переставлять стрелки на часах, стоящих на пианино. Тогда родители купили настенные часы и повесили их почти под потолком. Я начал требовать, чтобы мне разумно объяснили, зачем мне нужна эта музыка? Мне отвечали, что когда я вырасту и буду устраивать вечеринки, мне будет чем развлекать своих гостей. Я резонно отвечал, что для подобных целей у нас дома уже есть радиола и пластинки. Тогда я еще не знал, что лет через десять появятся магнитофоны, а еще через десять - лазерные диски, музыкальные центры и т. д. Если бы я знал все это, мои аргументы стали бы более весомыми.

Родители ставили мне в пример моих двоюродных братьев и сестер, детей своих друзей, у которых были большие успехи в музыкальной школе. На это я отвечал, что зато у меня большие успехи в обычной школе. Этот диалог из серии ''у попа была собака'' повторялся каждый раз, когда маму вызывали в музыкальную школу и грозились моим отчислением. Угрозы внезапно прекратились, когда я перешел в четвертый класс, и у меня появилась новая учительница по музыке. Именно тогда я нашел очень удачный способ халтурить во время уроков музыки.

Дело в том, что мой отец после демобилизации, вернувшись на место своей прежней работы, был избран секретарем партийного комитета треста ''Водоканал'' и, под предлогом пополнения трестовской библиотеки, ежегодно выписывал самые популярные в то время периодические издания. По мере их поступления он приносил их домой, читал по вечерам, а дня через два-три отдавал прочитанное в Красный уголок. Я пристрастился к чтению газет и журналов где-то с третьего класса: просматривал ''Огонек'', ''Новое время'' и от корки до корки прочитывал последние две страницы ''Литературной газеты''. Из ''Огонька'' тех времен я почему-то запомнил напечатанную в одном из номеров шутку, которая называлась ''В метро''. Вот ее примерное содержание: ''В метро напротив друг друга сидят худой мужчина и толстая женщина. Мужчина почему-то зевнул, на что женщина отреагировала следующей фразой: - Осторожно, не проглотите меня.

Он: - Свинину я вообще не ем.

Она: - Простите, я забыла, что все ослы травоядны.''

Этот ''светский'' диалог был проиллюстрирован соответствующим рисунком. Почему я это запомнил? Скорее всего, меня поразила беспардонность сюжета. Своим детским мышлением я понимал, что в обстановке всеобщей подозрительности, когда каждый живет по принципу ''как бы чего не вышло'', такой респектабельный журнал, как ''Огонек'' допустил явный промах. А может, это было плодом моего богатого воображения?

Из журнала ''Новое время'' я запомнил напечатанную в одном из номеров каррикатуру, на которой были изображены два развалившихся в креслах ''капиталиста'', напоминающих персонажи знаменитого тогда карикатуриста Ефимова. В руках у них сигары, а выражения лиц свидетельствуют о том, что они очень довольны своей жизнью. Один из сидящих обращается к другому со словами: ''Я всю жизнь действовал по принципу: цель оправдывает средства. Теперь, когда у меня есть все, я никак не могу вспомнить, какая же была у меня цель''.

Именно тогда и я задал себе тот же вопрос и тут же сформулировал свою цель на ближайшие годы: избавиться от уроков музыки и хорошо учиться в школе. Идея была настолько соблазнительной, что я тут же принялся претворять ее в жизнь. Я выяснил, что моя новая учительница по музыке также читает ''Литературную газету''. Тогда я начал подбирать к каждому уроку какую-нибудь статью, имеющую общественное звучание и, придя на урок, стал подкидывать идеи из этой статьи в качестве приманки. Моя учительница с явным удовольствием заглатывала наживу. Мы 45 минут мило беседовали на заданную тему и мирно расставались, очень довольные собой. Теперь я понимаю, что она сразу же поняла, что музыкант из меня не получится и она бесцельно будет тратить время, отведенное на урок. С другой стороны, ей, наверное, было интересно дискуссировать на взрослые темы с еще не оперившимся птенцом. Я думаю, что именно такого мнения она была обо мне. Сейчас, когда я иногда встречаю ее на улице, мы очень тепло вспоминаем наши уроки музыки.

За месяц до выпускных экзаменов она вызвала маму, они долго о чем-то беседовали, после чего мы зашли к директору музыкальной школы и забрали мои документы. Вечером отец подсчитал все затраты на мое музыкальное образование за пять лет. Получилась довольно приличная для тех времен сумма.

РОЖДЕНИЕ БРАТА

Мой младший брат родился в 1947 году, когда я перешел во второй класс. Я помню, что мама очень плохо переносила беременность. К этому моменту она уже возвратилась на место своей прежней работы, в хирургическое отделение республиканской клинической больницы, расположенной недалеко от нашего дома. Заведовал отделением профессор Дуринян, который набрал команду из молодых талантливых хирургов, в которой были две женщины - мама и Гегецик Арсеновна Арутюнян. Она родила своего второго сына на месяц раньше моей мамы, но это не помешало обеим подругам забрать своих новорожденных и восьмилетних сыновей и уехать на лето в село с трудно произносимым названием Гамзачиман, в котором проживали родители маминой подруги.

По-моему, это был мужественный поступок двух женщин: решиться отправиться на отдых с таким трудным грузом в послевоенную армянскую деревню. Кстати, начиная с этого года, нас каждое лето вывозили на дачу.

Однако, вернусь к моему брату. Когда я заметил, что обычно очень худая мама заметно поправилась и с какого-то момента перестала ходить на работу, я понял, что в ближайшее время следует ждать прибавления в нашем семействе. Мне очень хотелось, чтобы у меня была сестренка, но мои надежды не сбылись.

Родился брат. За неделю до его рождения в Ереван возвратился из сибирской ссылки мой дядя. Этот день совпал с датой нашего рождения. Встречать дядю на вокзал приехало человек двадцать, кроме моей мамы: ее раньше времени уложили в роддом. Дядю сопровождала моя тетя, которая встретила его в Москве. Как только поезд Москва-Ереван остановился, я вырвался из толпы встречающих родственников и первым оказался в купе. Там я повис на шее ничего не понимающего дяди, принялся целовать его и поздравлять с днем рождения. Тетя успела шепнуть ему, что я сын его сестры, что меня назвали в его честь и что у меня тоже сегодня день рождения. В этот момент в купе ворвались его дети.

Вечером большинство из тех, кто был на вокзале, включая и приехавших дядю с тетей, направились к роддому, в котором лежала моя мама. Это была невероятно трогательная сцена встречи старшего брата с младшей сестрой, не видевших друг друга целых десять лет. Мама стояла у окна палаты, находящейся на третьем этаже больницы. Окно было прикрыто металлической сеткой, предохраняющей от мух, так что стоящие внизу видели только ее очертания и слышали, как она все время повторяла имя брата и при этом громко плакала. Нечто подобное происходило и с дядей. Он повторял имя мамы, громко плакал и посылал ей воздушные поцелуи. Я хорошо помню, что в этот момент плакали все, кто стоял под окном роддома. Это были слезы счастья.

Через девять дней родился мой младший брат, которого по аналогии со мной также решили назвать именем дяди, но уже со стороны отца. После возвращения из Гамзачимана брат заболел воспалением легких, болезнь проходила в очень острой форме. Я помню, как из детской клиники пригласили известного врача Слкуни, и она безапеляционно заявила, что брата может спасти только появившийся недавно пенициллин. Вечером пришли друзья моих родителей, те, чьих детей мне всегда ставили в пример, когда речь заходила о моих занятиях по музыке. Вместе с моим отцом они принялись уговаривать маму немедленно отправиться в свою клинику и принести оттуда хранившийся в сейфе единственный флакон с пенициллином. Мама говорила, что без разрешения начальника она этого не сделает. Тогда взрослые направились в соседний подъезд, открыли отцовский кабинет и со служебного телефона позвонили профессору. Получив разрешение, помчались в больницу и принесли спасительное лекарство. Няня сделалала укол пенициллина и к утру температура у брата спала. Но нужно было достать еще несколько флаконов. Каково было изумление моих родителей, когда вечером в нашу дверь постучали и на пороге появились два маминых брата - тот, который недавно вернулся из ссылки и тот, кто все эти десять лет не давал о себе знать. Он обнял маму, отца, меня, подошел к кроватке, в которой лежал брат и положил в кроватку сверток, в котором были четыре флакона с пенициллином. Выяснилось, что два брата встретились накануне, впервые после длительной разлуки, один рассказал другому про болезнь моего брата и что у мамы возникли проблемы с лекарством. Остальное было, как говорится, делом техники. После этого случая дядя, о котором я только слышал, но не видел, взял моего младшего брата под свою опеку, всячески баловал его, вплоть до того момента, когда у него самого не родилась дочь, но уже от второго брака.

СТУЛЬЯ

В предыдущем рассказе я написал о знакомстве со вторым маминым братом, который был на два года старше своего репрессированного брата. На следующий день он снова пришел к нам и подарил шесть новых стульев. Оказывается, накануне вечером на него подействовало убогое убранство нашей квартиры, в которой была всего одна табуретка. Если читатель помнит, в одном из предыдущих рассказов я вспоминал, как на стульях, расставленных вокруг печки, сушилась моя одежда. Я тогда не знал, что эти стулья находились у нас как бы на временном хранении. Их привезли в нашу квартиру после ареста моего дяди из опасения, что стулья могут конфисковать. Естественно, после его возвращения, они были возвращены своим настоящим хозяевам, а мы остались без стульев. Казалось бы сам факт дарения нашей семье шести стульев, тем более от близкого родственника, не заслуживает того внимания, чтобы посвятить им отдельный рассказ. Но в моем сознании эти шесть стульев оставили достаточно глубокий след. Почему?. . .

Дело в том, что предыдущий комплект стульев был очень симпатичным по своему внешнему виду и очень высокого качества. Его, кажется, в свое время вывезли из Нахичевани-на Дону, откуда была родом моя первая учительница по музыке, дядина теща. Я привык к ним и никак не мог смириться с мыслью, что теперь у нас в квартире прописались такие простые стулья. Сейчас примерно такие же стулья можно встретить в коридорах нотариальных контор, судов и прочих присутственных мест. Это были очень простые стулья, изготовленные из светлого дерева, с твердыми сиденьями, обтянутыми черным дерматином. Один их вид наводил на меня глубокую тоску. Мои родители так же не были в восторге от этого подарка, но поскольку они смирились с той нишей, согласно которой наша семья была отнесена к разряду ''бедных родственников'', в моем присутствии они никак не комментировали дядин подарок. Я же успокоился только лет через пять, когда в домашней энциклопедии в разделе ''Делайте сами'' вычитал, как можно облагородить простую мебель. Под предлогом сбора денег в школе на какое-то мероприятие, выпросил у мамы три рубля и отправился в универмаг ''Детский мир'', где в хозяйственном отделе купил за 60 копеек тюбик с коричневой краской под названием ''Умбра жженная'', бесцветный лак за 1 рубль 80 копеек и кисточку за 60 копеек. Дождавшись вечера, когда родители пошли в гости, вытащил запрятанные в подвале покупки и приступил к облагораживанию стульев. Я покрасил их в коричневый цвет, прошелся по еще не высохшей краске расческой, оставляющей на выкрашенной поверхности волнообразные следы, напоминающие структуру дерева и покрыл сие произведение искусства бесцветным лаком. Вернувшиеся из гостей родители высоко оценили мою инициативу. Они не только не ругали меня, но и, наоборот, наградили на следующий день внеочередной порцией пирожного. Его я получал всякий раз, когда родители возвращались с очередного родительского собрания. Они почему-то ходили на него вдвоем, поскольку учителя всячески отмечали мою старательность и неуемную тягу к получению новых знаний. Думаю, что моим родителям доставляло удовольствие пожинать плоды от правильно выбранного ими стратегического направления ''сделать из меня человека''.

Еще один ''мебельный сюрприз'' я преподнес родителям через год после окончания института, когда накопив зарплату за первый год работы в политехническом институте, поехал в свою первую командировку и купил в Москве гарнитур немецкой спальни, два кресла производства ГДР и шесть румынских стульев. Как только контейнер с мебелью прибыл в Ереван, старые стулья перекочевали из столовой на кухню. Дальнейшая судьба их мне не известна.

ТЕХНИК ЛЕВОН

После демобилизации мой отец восстановился на своей прежней должности техника в тресте ''Водоканал'' с окладом 80 рублей в месяц. Мама получала 120 рублей, и эту существенную разницу в окладах мама часто пыталась использовать в своих попытках уговорить отца закончить прерванную войной учебу на строительном факультете политехнического института. Отец всячески уклонялся от разговоров на эту тему, аргументируя свой отказ учиться дальше большой занятостью на работе и отсутствием вакансий на инженерные должности.

Однажды, сидя на балконе, мама услышала, как к соседке обратился какой-то мужчина с просьбой сообщить номер квартиры, в которой проживает некто Левон. На просьбу соседки уточнить, какой Левон ему конкретно нужен, техник или инженер, поскольку в доме проживают два Левона, прохожий попросил координаты последнего. Этот случай переполнил чашу терпения моей мамы, которая, призвав на помощь тяжелую артиллерию в лице своих двух братьев, заставила - таки отца восстановиться на заочном отделении политехнического института. Ему надо было проучиться два года и защитить дипломный проект. Сравнивая обстановку со сдачей текущих экзаменов на заочном отделении политехнического института в те далекие годы с нашими сегодняшними реалиями, я прихожу к выводу, что мало что изменилось за более чем сорок лет. Разве что сейчас масштабы протежирования распространились на всю сферу образования, включая начальное, среднее и высшее. Тогда к своим коллегам с просьбой поставить моему отцу удовлетворительную отметку обращался мамин брат, который заведовал кафедрой политэкономии в политехническом институте.

Теперь, когда я сам заведую кафедрой, с аналогичными просьбами обращаются и ко мне. Просьб бывает так много, что я перестал ставить неудовлетворительные отметки, к чему и призываю своих коллег. Я считаю, что система платного обучения полностью дискредитировала понятие обучения в высшей школе. Нерадивых студентов практически не исключают из вузов, позволяя пересдавать один и тот же предмет по нескольку раз.

А как учатся в школе мои внуки?... Даже язык не поворачивается назвать этот процесс учебой. Такое впечатление, что у моих внуков круглый год каникулы. Последние объявляются по любому поводу и без повода: то холодно, то эпидемия гриппа, то оптимизация или еще чего-нибудь. Мои внуки знают по именам всех голливудских артистов, играют с самыми замысловатыми игрушками, начиненными сложнейшей электроникой, а из литературы признают только детективы. Я помню, как у меня насильно отнимали книги, которыми я зачитывался до поздней ночи. Сейчас они смотрят до поздна фильмы с участием пришельцев и прочей ерундой. Но я, кажется, увлекся и забыл про моего отца.

Чертежи к его дипломному проекту помогли начертить моя двоюродная сестра (к этому времени ее отца снова сослали, но уже на Алтай) и ее друг. Они вместе заканчивали архитектурный факультет того же института. Я помню, как после занятий они приходили к нам домой и до поздна корпели за чертежными досками, которые на ночь убирались под кровати. Тот день, когда моему отцу вручили диплом о получении высшего образования, стал для моей мамы одним из самых счастливых дней в ее короткой жизни. Мы же все облегченно вздохнули.

ДАЧНЫЕ СЕЗОНЫ В СТЕПАНАВАНЕ

К числу наиболее ярких воспоминаний о моем детстве я отношу два дачных сезона, проведенных нашей семьей в Степанаване. Туда на отдых мы ездили вместе с семьей друзей моих родителей, в которой так же было двое детей: девочка и мальчик. Они были старше меня, и это их мне ставили в пример, когда я отбрыкивался от уроков музыки. Справедливости ради хочу заметить, что от общения с ними я, действительно, очень изменился. Их мама, тетя Эмма, была племяницей великого армянского поэта Вагана Терьяна. Часто бывая с моими родителями у них в гостях, я познакомился с двоюродными братьями моих новых друзей, один из которых тогда учился в консерватории и стал очень известным композитором, а другой брат Арик Григорян стал доктором филологии, одним из секретарей Союза писателей Армении и сейчас избран в Академию наук. Особенно мне запомнился один вечер, когда к ним в гости после спектакля пришел очень популярный и всеми любимый народный артист Грачья Нерсесян. Его пригласили за наспех накрытый чайный стол, а нас, детей, предупредили, чтобы не шумели.

Вообще, надо заметить, что мне очень посчастливилось увидеть в живых и находиться рядом с такими знаменитыми людьми, как известный чтец Сурен Кочарян, театральный режисер Левон Калантар, народный артист Вагарш Вагаршян. Все они были друзьями моего дяди, мужа маминой старшей сестры, очень известного литературоведа и театрального критика Тиграна Ахумяна. О них и других, не менее известных деятелях армянской культуры, очень талантливо и интересно написали в своих воспоминаниях мой дядя и его сын, мой двоюродный брат – Семен Ахумян, чью заботу и родительское участие я ощущал и продолжаю ощущать на протяжении всей своей жизни. О нем я напишу отдельно, а пока вернусь к поездкам в Степанаван.

Туда мы ездили на грузовике, который ранним утром заезжал сперва на улицу Терьяна, загружался домашней утварью наших друзей, а потом подъезжал к нашему дому, из которого выносились кастрюли, постельные принадлежности и пр. Мама с братом садились в кабину, а я с отцом, няней и моим двоюродным братом, отца которого снова сослали, взбирались в кузов, где уже на своих вещах восседала семья наших друзей. Кстати, тетя Эмма по примеру моей мамы также забирала на отдых одного из своих племянников.

Где-то в семь часов утра грузовик выезжал из Еревана и часикам к пяти вечера мы добирались до Степанавана. Дорога туда мне запомнилась веселыми песнями из трофейных кинофильмов, заполонивших экраны ереванских кинотеатров, остановками на завтрак в живописных ущельях и на вечно окутанном туманом Пушкинском перевале. Родители отправлялись на поиски жилья, потом выгружались вещи. Утром главы семейств отправлялись в обратный путь и начинались обычные дачные будни с групповыми походами на рынок, в городской парк культуры и отдыха, куда с концертами приезжала очень популярная в то время певица Арев Багдасарян. Наши отцы прилетали в Степанаван практически каждую субботу и возвращались в Ереван утром в понедельник. Самолет, на котором они прилетали, был двухместным, с открытым верхом. Летчик выдавал пассажирам шлемы и очки. Стоимость билета составляла 6 рублей. Однажды родители уговорили летчика пролететь над домом, в котором мы квартировались. Мы были предупреждены заранее и высыпали во двор в ожидании их пролета. Нашей радости не было предела, когда в небе над домом появился самолет, в котором за летчиком друг за другом восседали наши отцы и отчаянно жестикулируя, посылали нам воздушные поцелуи и приветствия. Естественно, мы с земли отвечали им тем же.

В Степанаване отдыхала со своим младшим сыном и супруга Грачья Нерсесяна. Однажды пронесся слух, что ее сын проткнул себе глаз, играя с ножницами и его срочно оперировали. Слава богу, глаз удалось сохранить и теперь об этом трагическом случае свидетельствует лишь небольшой шрам.

Еще одно ЧП произошло с моим двоюродным братом, которому в рот попал волосок от пшеничного колоса. Он начал отхаркиваться и еще больше усугубил свое состояние, поскольку волосок продвинулся еще дальше вглубь горла. Маме пришлось срочно отвезти его в больницу и с помощью соответствующих инструментов вытащить пшеничный волосок из горла моего двоюродного брата. Такой испуганной я ее никогда не видел. Кроме этих двух случаев, заставивших изрядно поволноваться всех дачников, я ничего особенного не могу вспомнить. Разве что девственный сосновый бор с широченными стволами сосен. Мы подбирали валяющуюся под деревьями кору и вырезывали из нее кораблики, а племянник тети Эммы, который был самым старшим в нашей компании, умудрился вырезать из коры все шахматные фигуры.

ПЕРВАЯ РЫБАЛКА

Мои родители решили попросить папиного брата, ставшего депутатом Верховного Совета республики, ускорить установку телефона в нашей квартире. Отец подал заявление в центральный узел связи сразу же после демобилизациии. Я хорошо помню, что в качестве основного аргумента на установку телефона использовался тот факт, что мама работает врачом-хирургом и за ней часто приезжают по ночам и вызывают в больницу. Наше заявление пролежало без движения года три, пока дядя не обратился к министру связи, по указанию которого телефон установили буквально на следующий день.

Учитывая факт дарения дядей трофейного пианино, мои родители решили сразу отблагодарить его и за него и за телефон. На собравшемся вечером семейном совете было решено подарить дяде охотничье ружье, и на следующий день мы с отцом отправились в охотничий магазин, который располагался на месте теперешнего букинистического магазина, что на проспекте Маштоца. В магазине работала продавщицей женщина по имени Агаби, которая оказалась близкой подругой моей бабушки и из-под полы продала нам шикарную двухстволку работы тульских оружейников и две коробки с патронами. В одной коробке находились патроны, начиненные пулями, а в другой - дробью. Поскольку дядя, приезжая по делам в Ереван, останавливался у бабушки, мы с покупками направились к бабушке с дедушкой.

Зайдя во двор, мы спугнули стайку воробьев, примостившихся на оставшемся без листьев в связи с наступлением зимы тополе. Дождавшись возвращения стайки, отец тут же решил испробовать купленное ружье. Он заложил в оба ствола патроны, начиненные дробью, вышел на балкон, и... через минуту я собрал под деревом семнадцать тушек. Бабушка тут же их зажарила и я, наконец, познал вкус воробьинного мяса, т. е. случилось то, что я задумал осуществить еще в годы войны в нашем дворе. У отца же проснулся охотничий инстинкт и он передумал оставлять ружье у бабушки. В ближайшее воскресенье он отправился на охоту в сад, в котором находился бассейн суточного регулирования питьевой воды. Там, на склоне горы, начинающейся сразу же за железнодорожной линией, он подстрелил двух куропаток. Через неделю ружье было торжественно вручено дяде, который, поблагодарив за подарок, заметил, что на Урале он пристрастился к рыбалке, и теперь ему придется разрываться между охотой и рыбалкой.

Хочу заметить, что рыбалка и для меня стала одним из любимейших занятий, причем с раннего детства. Я уже писал, что рядом с нашим домом протекала небольшая речушка Гетар и одной из наших детских забав было купание в нами же построенной запруде. В процессe ее строительства, выворачивая камни для плотины, мы ловили и рыбешек, невесть откуда там очутившихся. Это были какие-то беспородные существа, величиной с мизинец. Подобным способом я пытался ловить рыбу и во время отдыха в Степанаване, и в Головино, о чем я еще напишу.

С помощью удочки мне удалось поймать своих первых рыбок лишь после того, как я посмотрел фильм ''Девушка Араратской долины'', в которой была сцена с настоящей рыбалкой. Я вспомнил, что в магазине, в котором было куплено охотничье ружье, продавались и рыболовные крючки. Я отправился туда и на деньги, сэкономленные от трамвайных поездок (на уроки музыки я ездил на трамвайной подножке и спрыгивал с трамвая в районе музыкальной школы) купил два крючка и поплавок. Придя к бабушке, вырезал в оперном саду полутораметровую ветку и, выпросив шелковую нить, изготовил свою первую удочку.

На следующее утро, под предлогом дополнительных занятий в музыкальной школе, приехал к бабушке, забрал удочку и отправился в район детской железной дороги, куда до этого несколько раз приходил кататься на поезде вместе со своими однокласниками. Где- то через час у меня на нитке с прутиком, который я просовывал в жабры, трепыхались рыбешки. Подобные связки, в которых было несколько десятков рыбешек, продавались на рынке недалеко от будки, в которой чинил часы мой дедушка. Увеличить улов мне помешала водяная змея, которую я заметил рядом с тем местом, куда я опускал свой улов. Я очень испугался и, срочно собрав свои пожитки, побежал домой к бабушке. Там выяснилось, что я безнадежно опоздал в школу, но это меня не очень огорчило, так как я уже мысленно представлял себе, какой фурор произведет мое появление в нашем дворе с рыбой и удочкой. Я даже домой пошел пешком, держа в левой руке удочку и рыбную связку, а в правой руке у меня были школьный портфель и нотная папка. Поднимаясь по улице Абовяна, я заметил, что на меня обращают внимание прохожие. Представляю, каким смешным я выглядел в их глазах. Но все это ерунда по сравнению с реакцией моих дворовых друзей. Они окружили меня плотным кольцом, ощупывали удочку, рыбешек и, решив повторить опыт моей первой рыбалки, побежали выпрашивать деньги у своих родителей для покупки крючков и поплавков.

К приходу с работы моих родителей няня успела почистить и зажарить моих рыбешек. За обедом каждому члену семьи досталось по одной рыбке. Прогул одного школьного дня мне был великодушно прощен.

БАБУШКА С ДЕДУШКОЙ

Читатель, наверное, обратил внимание на то обстоятельство, что родители моего отца не очень баловали своим вниманием нашу семью. Я не могу найти объяснение этому факту, могу лишь сделать предположение, что мой отец был их старшим сыном, в то время как во всех армянских семьях родители больше заботы и внимания уделяют своим младшим детям.

У бабушки в Швейцарии проживали брат и сестра, а в США – еще один брат. Все они были младше нее, и в 1914 году родители бабушки, в свое время убежавшие из Турции в Россию, чувствуя приближение первой мировой войны, забрали своих маленьких детей и переехали на постоянное жительство в Швейцарию.

Бабушка же, будучи замужем за моим дедушкой и имея на руках двух маленьких детей, осталась в России. Мой отец рассказывал, что где-то в тридцатых годах бабушка один раз съездила в Швейцарию, но к этому времени один из ее младших братьев уже переехал в Америку. Этого факта было достаточно, чтобы в 1947 году бабушка отыскала среди тысячи репатриантов, перебравшихся на постоянное жительство в Армению, одну супружескую пару с фамилией Айвазян (такой была девичья фамилия моей бабушки) и буквально насильно затащила их жить в свой дом. Она уступила им свою спальню, всячески обхаживала этих дармоедов и очень огорчилась, когда узнала, что ее однофамильцы все же решили возвратиться обратно в Америку. Эта парочка запомнилась мне своими крупными габаритами и, соответственно, неуемным аппетитом. Когда бы мы не пришли к бабушке, мы заставали их вечно жующими. В последствии, когда я по радио впервые услышал юмористический рассказ ''Барекендан'' в великолепном исполнении Сурена Кочаряна, я сразу же вспомнил бабушку и ее гостей.

И еще я запомнил день, когда крестили моего брата. В церковь, которая находилась на месте теперешней школы имени Е. Чаренца, отправились бабушка с няней и я. Это было сразу же после его выздоровления от воспаления легких, и на крещении настояла бабушка. Она же заказала для него золотой крестик. Мама наотрез отказалась идти в церковь и дожидалась нас в доме у бабушки.

После рождения брата она так и не смогла восстановить свое пошатнувшееся здоровье. Я запомнил углубления, которые образовывались, когда она пальцами рук давила на свои опухшие ноги. В какой-то момент ей запретили долго стоять на ногах и она вынуждена была оставить врачебную деятельность и перейти на преподавательскую работу. Она перешла на работу в институт физкультуры сперва на должность старшего преподавателя кафедры анатомии, а через два года и уже до конца своей жизни заведовала этой кафедрой.

Бабушка успела в 1945 году съездить к дяде в Шамлуг и забрала меня с собой. Поскольку за год до этого я уже побывал там вместе с мамой, то ничего нового для себя я там не обнаружил. Разве что, дорогу туда и обратно мы преодолели в вагоне СВ, билеты на который нам заказал дядя Жора.

В начале 1950 года бабушка слегла в постель с диагнозом – рак легких. Она очень похудела. Я запомнил, как ее заставляли пить какую-то ужасно вонючую темноватую жидкость, которую вроде бы изготавливали в зооветеринарном институте на кафедре, которую возглавлял профессор по фамилии Бошян, снискавший славу исцелителя от этой болезни. В нашем классе учился мальчик с подобной фамилией. Когда появлялся новый преподаватель, то при первой же перекличке мы хором кричали, что это племяник профессора Бошяна. Ему это очень нравилось. Через несколько лет в республиканской прессе появилась статья, разоблачающая профессора как шарлатана, после чего наш одноклассник стал набрасываться на нас с кулаками. Но мы продолжали шутить над ним вплоть до окончания школы.

Чтобы поправить пошатнувшееся здоровье мамы, папа решил отвезти нас в Железноводск, где директором санатория учителей был папин однокласник по армавирской школе, кстати, армянин. Перед поездкой мы зашли проститься с бабушкой. Она лежала в кровати, стоящей на открытом балконе, так как в комнате ей не хватало воздуха. Было очень жарко. Мы подошли к лежащей бабушке и она погладила меня и брата по голове, потом попросила маму вытащить из-под подушки какой-то сверток. Там оказались деньги. Бабушка сказала, что это нам на фрукты. Такой я ее и запомнил.

В Железноводск мы добирались по железной дороге с пересадкой в Баку. Всю дорогу я не отходил от окна. Сперва рассматривал территорию Ирана, а потом любовался Каспийским побережьем. В Железноводске папа снял нам комнату рядом с санаторием учителей, купил у друга курсовку для мамы и тут же отправился в обратный путь. Через несколько дней на адрес санатория пришла телеграмма с известием о кончине бабушки. По возвращении в Ереван мы в тот же день поехали к ней на могилу. Сейчас рядом с ней похоронены дедушка и моя мама.

После смерти бабушки дед какое-то время жил один. За ним присматривала его далекая родственница, которая работала в Доме офицеров и переселилась к нему. После ее внезапной смерти, дядя который получил квартиру в Ереване и перевез свою семью, настоял на том, чтобы дед переехал жить к нему. Но до того, как это случилось, я уговорил деда ходить со мной в кино. Скорее не со мной, а на его деньги. Поскольку он жил недалеко от кинотеатра ''Москва'', я после школы по дороге домой из афиш узнавал, сменился ли последний из просмотренных нами кинофильмов. Если выяснялось, что да, то я, уже не заходя домой, отправлялся к деду, брал у него деньги на билет и бежал в кассу. Где-то за десять минут до начала сеанса появлялся дед со специально купленным для меня бутербродом в руках. Эти совместные походы продолжались года два, пока он не продал свой дом и не переехал жить к дяде.

МОИ ДВОЮРОДНЫЕ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

Напомню читателю, что у моей мамы были две сестры и два брата. Все они были старше нее, причем двое настолько, что их дети оказались ровесниками мамы. Поскольку я описываю события, которые происходили в годы моего детства, то, естественно, что в этом возрасте я никак не мог встречаться с ними, так как один из них был на фронте, а другая жила в Москве. В Москву на постоянное проживание переехали жить после окончания аспирантуры другой двоюродный брат, сын профессора экономики и двоюродная сестра-архитектор.

Со стороны отца у меня было два двоюродных брата, которые росли и учились в Кафане, в связи с чем мои контакты с ними в описываемый период также были очень ограниченными. В Ереване я в основном общался с двумя двоюродными братьями и сестренкой, которая родилась в 1951 году. О ней я еще напишу.

Один из этих двух братьев, сын репрессированного дяди, был старше меня на три года. Это его бабушка готовила меня к поступлению в музыкальную школу. Он часто болел, и именно его моя мама забирала с собой, когда наша семья выезжала куда- нибудь на лето. Его так часто ставили мне в пример, что я вынужден был много лет спустя отметить этот факт в своем поздравительном спиче, произнесенном во время его свадьбы. К тому времени его отец, вернувшийся из второй ссылки в 1953 году и сразу же приглашенный занять ответственную должность в Госплане республики, получил огромную квартиру в центре города. Свадьба состоялась именно в этой квартире, и мое поздравление очень ему понравилось.

Что касается моего другого двоюродного брата, который был на девять лет старше меня, то я сам сделал его своим кумиром и всю свою сознательную жизнь был тесно связан с ним не только родственными узами, но и чем-то большим, чем родственные связи. Может быть, сказались часто повторяемые воспоминания моих родителей о лете 1939 года, когда родители моего брата оставили его жить в нашем доме, а сами уехали в Москву на первую декаду армянского искусства. Именно в один из этих дней, мама, искупав меня, попросила своего племяника окатить меня теплой водой из стоявшего на полу кувшина. Просьба была мгновенно выполнена, только брат перепутал кувшин и окатил меня холодной водой. Так было заложен первый камень в фундамент нашей взаимной любви и дружбы, продолжающейся вот уже 65 лет.

Я хорошо помню все более или менее значительные события, которые происходили в наших семьях. Мне кажется, что именно они и сформировали такую гамму чрезвычайно теплых, выходящих за рамки обычных родственных отношений между мною и старшим братом. Начну с чемодана с его елочными игрушками, который перекочевал ко мне в тот день, когда меня привезли домой из больницы, где я лечился от дифтерии. Потом ко мне перешла его библиотека, сыгравшая огромную роль в формировании моего мировоззрения. Я даже запомнил дарственную надпись в двухтомнике В. Гюго ''Отверженные'', которую вывел своим каллиграфическим почерком его отец Тигран Ахумян в день моего пятнадцатилетия. Он поздравил меня с днем рождения, отметил мою хорошую учебу в школе и другие достоинства, о которых я скромно умолчу. Ко мне автоматически переходила вся его одежда по мере того, как он из нее вырастал, его лыжи, его велосипед. Вот почему мое первое зимнее пальто родители купили уже тогда, когда я учился на четвертом курсе политехнического института.

Мои родители, по мере своих возможностей, также старались не оставаться в долгу перед родственниками. Когда отец моего брата после войны начал готовиться к поездке в США, куда он должен был уехать вместе с католикосом, ему спешно сшили зимнее пальто из отреза, который мой отец привез для себя из Ирана. Когда брат решил жениться,вся наша семья была привлечена к праздничным хлопотам,а в качестве подарка мама преподнесла молодой невестке совершенно новые швейцарские часики, у которых обычный корпус заменили на золотой.

Свадьба состоялась летом 1952года, а через год брат забрал меня со своей новорожденной дочуркой и супругой на летний отдых в деревню с русским названием Головино. С нами в это лето отдыхала и семья старшей сестры моей невестки, супруг которой и стал инициатором очередной ''рыбалки'', когда мы вместе с ним, не снимая обуви, залезли в протекающий перед домом ручей и, в поисках рыбы, принялись выворачивать находящиеся под водой камни. Эта ''рыбалка'' долгие годы оставалась предметом шутливых воспоминаний моих родственников.

Шутили они и по поводу нашего посещения кожно- венерического диспансера Дилижана, куда мы направились на предмет выяснения причины появления мелкой сыпи на моем теле. Я помню плакаты с иллюстрациями, которые были развешаны на стенах диспансера и предупреждали посетителей о последствиях случайных внебрачных связей. Я запомнил лицо моего брата, на котором одновремено была усмешка в связи с нашим приходом в это заведение, и беспокойство в связи с предстоящей встречей с врачом. Диагноз, который он мне поставил, оказался предельно простым: оказалось, что какая-то пища вызвала у меня отвращение и лечить эту болезнь надо с помощью крапивных ванн. Лечение началось сразу же по возвращении в Головино, когда все, кому не лень, начали проходиться по моему голому телу крапивными вениками. Через несколько сеансов сыпь на моем теле, а вместе с ней и чесотка исчезли, но осталось непреодолимое чувство эйфории, которое я испытывал после этих сеансов.

Еще один случай, который я запомнил, связан с тем, что в Головино впервые на меня обратили внимание особы противоположного пола. Это были две девочки примерно моего возраста, которые отдыхали вместе со своими родителями в метрах ста от нашего дома. Через хозяйского сына они прислали мне записку, в которой сообщали об озабоченности моим одиночеством и предлагали составить им компанию в предстоящем походе в лес с целью собрать землянику. Не успел я развернуть записку, как с балкона услышал грозный оклик моей тети, которая на несколько дней приехала в Головино и присматривала за мной. Понуря голову, я поднялся на балкон и протянул ей записку. Мог ли я в этот момент предположить, что эта записка вызовет у взрослой половины моих родственников такое оживление. Моя невестка, быстро уложив свою дочурку спать, как заправский учитель русского языка и литературы, насчитала в десяти строчках записки свыше двадцати орфографических ошибок. Мой брат по указанию тети приписал в конце записки несколько строк, суть которых сводилась к тому, что, прежде чем назначать свидание, необходимо научиться грамотно писать. Через сына хозяина записка была возвращена отправителям, после чего, вплоть до нашего возвращения в Ереван, я испытывал на себе пренебрежительные взгляды моих первых поклонниц. Попытка как-то оправдаться ни к чему не привела. Они отказались выслушать мои объяснения.

А МОЖЕТ ЭТО ЛЮБОВЬ?

Лето 1954 года запомнилось мне тем, что я, как мне это казалось, впервые влюбился, и случилось это в Кисловодске. Туда я попал с семей дяди, того маминого брата, который подарил нам стулья. Вскоре после возобновления отношений между ним и остальными братьями и сестрами, у дяди скончалась супруга. Его единственный сын оставил учебу в музыкальной школе-десятилетке, перешел учиться в обычную школу, а затем поступил в политехнический институт. Это он, после того, как закончил учебу в аспирантуре, остался жить в Москве и стал крупным ученым. Через два года после смерти жены, дядя снова женился, и в 1951 году у него родилась дочь. В Кисловодск мы поехали в специально нанятом для этой цели автомобиле ''Победа'', водитель которого прихватил с собою почему-то еще свою дочь. Так что в салоне было достаточно тесно. К тому же выяснилось, что меня и мою тетю укачивает, и пока мы добирались до конечной точки, водителю приходилось часто останавливаться и выпускать нас из машины.

В Кисловодске дядя снял одну комнату на втором этаже двухэтажного дома с П-образным балконом, на который выходили еще 15 комнат. В них проживало несколько местных девушек, которые, будучи старше меня на три-четыре года, почему-то сразу же начали проявлять внимание к моей особе. В частности, в первый же вечер они пригласили меня на танцы в находящийся рядом с нашим домом клуб строителей, в котором играл джаз-оркестр, а вход был платным. Перед поездкой мама дала мне 5 рублей, так что, для первого раза этих денег хватило на покупку пяти билетов.

В последующие дни я старался возвращаться домой с прогулок по Кисловодскому парку после девяти часов вечера, чтобы не попадать в неловкое положение. В одну из этих прогулок я набрел на компанию, состоящую из моего одноклассника, приехавшего в Кисловодск также с семьей своего дяди, его двоюродной сестры и ее подруги, с которой, много лет спустя, я вместе работал в правительстве республики и двух москвичей - брата и сестры Краковских, приехавших отдыхать вместе с матерью Мы тут же перезнакомились и хочу заметить, что мое знакомство с москвичами переросло в глубокую дружбу, которая продолжалась еще лет двадцать, вплоть до того момента, когда они навсегда уехали из СССР. В 2000 году, будучи в командировке в США, я их нашел через Интернет, но это тема будущих воспоминаний, если, конечно, я решусь их когда-нибудь написать.

Как видно из заголовка, Кисловодск оказался для меня роковым городом в смысле того, что там впервые в своей жизни я испытал массу доселе мне не знакомых, но невероятно приятных и волнующих ощущений. На меня даже не подействовало известие о том, что с 1 сентября в школах вводится совместное обучение. Это известие ужасно взволновало моих новых друзей, и все оставшееся до возвращения домой время они обсуждали предстоящее событие. Я успел только заметить, что первого сентября, войдя в класс, я предложу первой же девочке, которая окажется рядом, сесть со мной за одну парту. Я действительно осуществил сказанное, и, как выяснилось потом, мы оказались единственной парой во всем классе. Через неделю всех рассадили, и таких пар стало несколько. Однако вернусь в Кисловодск.

В этот день я специально огласил свои намерения сесть рядом с девочкой с целью проверить реакцию сестры моего одноклассника. К моему большому сожалению, никакой реакции не последовало. Как мне потом объяснил мой одноклассник, предмет моего вожделения уже успела устать от целой прорвы поклонников, которые не давали ей прохода на ереванских улицах. Чтобы как-то избавить ее от бесконечных разборок, которые они устраивали возле дома, в котором она проживала, ее отец был вынужден перевезти ее на один год в Баку, откуда родом была его новая жена. Меня она почему-то не взлюбила еще в Кисловодске. Особенно остро я это почувствовал уже в Ереване, когда вместе с одноклассником попал на день рождения его сестры. В этот день в центре внимания ее родителей оказался сын известного академика, который, также как и я, был одним из ее поклонников и которого они усиленно обхаживали. Но планы родителей относительно будущего своей дочери почему- то не осуществились.

Несколько лет спустя, я весьма холодно прореагировал на неожиданное известие, полученное от моего одноклассника. Он сказал мне, что его сестра, дабы избежать распределения в деревню, срочно собирается замуж. Через несколько дней она сама позвонила мне и рассказала о своих планах. Я же рассказал ей о своих, и на этом мы расстались. Наверное, действительно, между состоянием влюбленности и настоящей любовью существует большая разница. В первом случае можно найти множество отговорок, дабы отдалить принятие судьбоносных решений. Во втором, каждый принимает решения в соответствии с велением сердца. Именно так я и поступил через несколько лет, когда, вопреки воле своих родителей, за год до окончания учебы в аспирантуре, принял решение жениться.

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Обдумывая сюжет для этого рассказа, который будет последним в серии воспоминаний о моем детстве, я вдруг почувствовал себя в роли героини когда-то очень популярной райкинской миниатюры, которая, устраиваясь на работу по уходу за маленьким ребенком, перечисляла свои условия: ''это я сказала, это я предупредила''. Так вот и я, мысленно охватив весь спектр уже написанных воспоминаний, решил, что их обязательно надо дополнить эпизодами из наиболее приятного для меня отрезка времени, связанного с моей любимой школой, моими учителями и одноклассниками. Но за десять лет учебы в школе сюжетов для небольших рассказов я могу вспомнить так много, что впору включать их в отдельную книгу. Поэтому я решил воспользоваться довольно таки простым приемом:отказаться от хронологии и остановиться только на тех событиях, которые по каким-то причинам почему-то особенно ярко запечатлелись в моей памяти.

Один из запомнившихся мне эпизодов связан с моим одноклассником Виталием Селивановым и произошел тогда, когда после окончания первого класса по инициативе некоторых наиболее активных родителей был организован пикник на берегу озера, находящегося в так называемом ''Комайги'', т. е. парке имени коммунаров. В те времена в этом парке функционировала парашютная вышка. Минут через 15 после того. как наш класс в полном составе приехал на автобусе в парк, мама Виталика обнаружила пропажу сына. Несколько родителей разбрелись по парку в поисках исчезнувшего одноклассника. Мы остались с нашей классной руководительницей, которая, минут через пять, будучи очень обеспокоенной случившимся, попросила нас не расходиться и, поднявшись с расстеленного на земле одеяла, решила подключиться к поискам. В этот момент ее взгляд обратился в сторону вышки, и мы услышали ее отчаянный крик. Посмотрев на вышку, мы увидели Селиванова, который успел взобраться на вышку, подойти к площадке, где ему пристегнули на спину парашют и ждал команды, чтобы начать прыжок. Оставив наши бутерброды, мы всем классом помчались к вышке. Пока мы до нее добежали, с приземлившегося и улыбающегося Селиванова парашют уже отстегнули. В этот момент я понял, что мои дворовые шалости, ничто по сравнению с ''геройским'' подвигом Виталика.

''Героем'' второго эпизода стал я. Он состоялся в 1953 году, спустя несколько дней после кончины Сталина. Когда вождь заболел, всю страну водили за нос, по нескольку раз в день сообщая о состоянии его здоровья, в то время, как потом выяснилось, он уже давно умер. В эти дни наш преподаватель истории древнего мира, заходя в класс и, прежде чем начать очередной урок, посылал дежурного по классу в учительскую за очередным бюллетенем и, в ожидании его возвращения, нервно ходил из угла в угол с потухшей сигаретой в руках. Мы интуитивно чувствовали, что перед нами разыгрывается спектакль, главное действующее лицо которого надеется, что зрительская аудитория поверит в его искренние переживания и не заметит фальши в его поведении. Будучи глубоко обиженными за то, что нас принимают за каких-то придурков, мы решили наказать учителя, поменявшись с ним ролями. Вскоре такой случай подвернулся. Накануне очередного урока истории я был в гостях у дяди-литератора, который вспомнил эпизод из своей юности, когда он будучи студентом в Москве, шел по улице и за ним привязалась бездомная собака. Идущая навстречу незнакомая дама заинтересовалась кличкой собаки. Дядя не задумываясь произнес ''Акабос'', т. е. произнес сочетание букв в слове ''собака'' в обратном направлении. Я тут же попросил повторить этот прием в отношении двух слов ''телеграф'' и ''телефон'', и еще раз убедился в его безграничном литературном таланте.

На следующий день я поделился с одноклассниками с возникшим в моей голове планом отмщения и получил их согласие. Дождавшись момента, когда учитель истории принялся рассказывать новый урок, я прервал его и попросил рассказать о двух древнеримских полководцах ''Фаргелете'' и ''Нофелете'', о подвигах которых в нашем учебнике истории почему-то умалчивается. Честно говоря, мы не верили в успех нашего плана, и думали, что преподаватель истории откажется от ответа. Но, к нашему большому удивлению, он не только не отказался от ответа, а, наоборот, принялся бойко рассказывать о вымышленных подвигах несуществующих полководцев. Надо было в этот момент видеть тот неподдельный стыд. который испытывала компания ''мстителей'', втянувшая взрослого человека в такую авантюру.

Еще один эпизод связан с доверчивостью моих одноклассниц. Это случилось в десятом классе, когда мы уже два года учились вместе с девочками. Состоявшееся объединение мужских и женских школ привело к тому, что в нашем классе осталось всего трое учеников, которые, поступив в первый класс, благополучно добрались до десятого. Остальные были ''пришельцами''. Где-то к марту выяснилось, что сразу пять учеников, в том числе и я, идут ''на медаль''. В отли-чии от блестящих препо-давателей по математике и физике, нам не повезло с преподавателем по химии. Мы часто срывали его уроки, особенно при написании контрольных. Забросив в чернильницы кусочки карбида-кальция, мы обесцветивали чернила и контрольная срывалась. Чтобы как-то застраховаться от варианта, который мог наступить в случае, если мне придется сдавать вступительные экзамены в институт, в том числе и по химии, моя мама попросила заведующего кафедрой химии института физкультуры проверить мои знания по этому предмету и, в случае надобности, дополнительно позаниматься со мной. Проверка показала, что мои опасения оправданы и я, после уроков в школе, поменяв свой обычный маршрут, отправлялся на дополнительные занятия по химии в сторону института физкультуры. То, что я поменял свой обычный маршрут, заметили девочки из нашего класса и попытались выяснить, куда это я направляюсь после уроков в школе. Тут я, совершенно не задумываясь о возможных последствиях, наплел им такую чушь, что ни один трезво мыслящий человек не поверил бы. Я сказал, что после окончания учебы в школе я хочу учиться в Москве, но мои родители возражают и я, в знак протеста, ушел из дома и теперь ночую под трибунами республиканского стадиона.

На следующий день я уже ловил на себе сочувственные взгляды моих одноклассниц, а когда, выйдя из школы, направился в сторону стадиона, одна из них догнала меня и всучила сверток с завтраком и десять рублей на карманные расходы. Я готов был провалиться от стыда и тут же признался, что я их просто обманул. Мы присоединились к ожидавшей свою подругу группе одноклассниц, которые узнав истинную причину изменения моего маршрута, великодушно простили меня и на собранные деньги направились в кино.

И в заключении. Медаль я получил, в Москву поехал. Но в МГУ мне отказали в приеме по специальности ''Полупроводниковые приборы и устройства'' с формулировкой ''отказано из-за отсутствия мест в общежитии''. Я позвонил в Ереван, и мне посоветовали вернуться, так как после моего отъезда в политехническом институте объявили прием по специальности ''Математические счетно-решающие приборы и устройства''. Я возвратился домой, сдал документы в вуз, и в тот же день с мамой и братом уехал в Туманян, куда был переведен папин брат да должность директора завода по производству огнеупорных кирпичей. В его доме, рассположенном в каньоне, по которому протекала река Дебет, я провел незабываемый месяц в окружении героев Джека Лондона, чей десятитомник я взахлеб прочитал в это последнее лето моего детства.

Ереван 2004

Подготовлено:

Предоставлено: Саркис Кантарджян

Публикуется с разрешения автора. © Саркис Кантарджян
Публикация, копирование и любое другое использование произведений без предварительного письменного разрешения автора запрещены.

См. также:

Саркис Кантарджян

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.   Legal Notice