Сусанна Давидян

ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЕБЕ

---

Часть I   Часть II

---

ЧАСТЬ I

Салех пристально смотрел вперед, словно вбирая в себя всю панораму уютно расположенного большого города, причудливые контуры которого еще издали поражали взгляд наблюдателя.

Удивительным и необыкновенным был Стамбул. Любого, вновь прибывшего поражали хаотичность его построек – здесь уже давно смешались и переплелись воедино стили, традиции, культура, религия и даже время. Но кажущееся нагромождение мечетей и церквей, дворцов и минаретов растворяется при ближайшем их рассмотрении, как, впрочем и переплетение живописных, пологих холмов с равнинами и водной гладью.

Летом город утопает в буйной зелени, отливающей всеми оттенками изумруда, с которой по чистоте может поспорить лишь голубизна водной глади Босфора, окаймленного высокими крутыми берегами с утыканными ветхими домиками или добротными постройками. Кое-где высятся двух-трех этажные белоснежные дома с террасами и галереями, напоминающими постройки древних греков и римлян. Пролив, по которому снуют небольшие кораблики, разделяет гибкой голубой лентой город на три части. Маленькая находится в южной – на азиатском берегу, а большая европейская разделяется изогнутой саблей – заливом Золотой Рог почти пополам. Судьбой было начертано Стамбулу существовать вечно. Удачно расположенный на стыке двух континентов, он переживал взлеты и падения. По нему проходили войска римского императора Константина, полчища крестоносцев, племена кочевников-тюрков. Именно они, последние, волею случая и остановили здесь свой стремительный бег.

Каждый период долгой истории остался запечатленным в старинных грандиозных соборах и храмах, ныне потрясающих восточным великолепием и несравненными богатствами. Неповторимый город! Сказочный, словно реально сошедший на землю из старинных легенд и преданий, которыми так богат был Восток.

Салех искренне любил его. Даже после старушки Европы его восторженность Стамбулом никогда не уменьшалась. Проезжая из Европы в Азию по Галатскому мосту, он всякий раз с упоением любовался ленивыми, тяжелыми водами Босфора. На южном горизонте вода переливалась полосками бирюзы и малахита, в которых в теплые летние дни отражались солнечные блики.

Пролив соединял тонкой полоской воды два моря и разделял две части света. В европейской стояла, поражая первозданной красотой бывшая греческая церковь Айя-София, строго охраняемая от возможности вновь вернуться в христианский мир высокими стройными минаретами с остроконечными башенками. Внутренние стены, когда-то расписанные на библейские сюжеты талантливыми художниками, были заштукатурены девственно-чистой белой краской; на них теперь изящной, красивой вязью были выведены суры из корана. Вершина ее купола, зависшая высоко над землей, напоминая каждому входящему о ничтожности и мимолетности жизни, о пустой суете и о скоротечности бегущего времени.

С Галатской башни можно увидеть весь город, как на ладони. И тогда не скроются с глаз ни грязные улочки, ни вонючие трущобы, ни сотни прохудившихся крыш старого города, ни большие свалки мусора – пищевых и бытовых отходов, в которых, стоило солнцу зайти за горизонт, копошились крысы и кошки.

Постройки времен древнего Рима и современные высотные отели, фешенебельные офисы и европейские банки, сказочные дворцы и лачуги бедняков – таким был многоликий Стамбул. Здесь перемешались в воздухе запахи свежей рыбы, жаренного кофе, пахучей травы для всевозможных соусов, свежевыпеченного хлеба. Соревнуясь в скорости с новейшими моделями германских машин, бегают по улицам босоногие чайджи – разносчики воды и чая, увешанных кружками. Здесь выполняется любое желание, за деньги, конечно. Восточное раболепие, преклонение перед сильными мира сего, лесть и слащавость витают в воздухе.

Как любил Салех бродить по узким улочкам – кривым и неповторимым, любоваться стариной и поражаться красотой, но в этот раз он даже не думал об этом. Надо было проехать почти всю страну с запада на восток, в Анатолию, чтобы вновь очутиться в отцовском доме. Салех не знал, не мог даже подумать, что едет в последний раз повидать отца, что это будет их прощальная встреча. Да и думал он сейчас не об этом. Другие мысли волновали его, не давая покоя. Сотни вопросов в нескончаемом потоке уносили его туда, откуда он только что прибыл. Он рвался на части, не зная от чего оттолкнуться и к чему примкнуть. Там он жил мечтами о будущим, здесь его тянули воспоминания детства. Каждое было по-своему сладко и приятно. Здесь были его корни, начиналась и формировалась его жизнь, но там, за полосой Босфора, оставалось его сердце, в котором буйным алым цветом молодости и первых чувств, раскрывалась любовь. Это была первая осознанная юношеская любовь. Она не оставляя в душе никаких иных чувств. Но тем страшнее оказалась действительность, которая ослепила его горящие глаза и остудила нетерпение его сердца…

Салех попытался отвлечься, тем более, что знакомые, привычные глазу пейзажи всколыхнули былые воспоминания. Он увидел, словно со стороны себя – маленьким босоногим мальчишкой. Как в тумане возникло лицо матери, ее сморщенные от вечной работы руки, сухощавую фигурку. Они с отцом были такие разные – мать была строгая, вечно всем недовольная, хмурая, отец, напротив, любил порассуждать, поговорить, общался с соседями. Может сказывалась его работа, кто знает? Но Салех всегда тянулся к отцу, чувствуя особое к себе расположение. Да и тот не скрывал своих чувств.

Салех вспомнил, как однажды, ему было лет 8-9, не больше, он нашел бездомного щенка. Едва передвигая лапами, тот полз скуля и плача, почти ничего не видя подслеповатыми еще, только недавно открывшимися глазами. Впервые Салех видел, чтобы животное плакало. Это было так непривычно, что мальчик не выдержал. Он взял его на руки и прижал к себе. Щенок, почувствовав тепло человека, стал тыкаться холодным влажным носом ему в руки, облизывая шершавым языком пальцы.

Беспомощный и голодный, он был обречен на медленную и мучительную смерть. Салеху было неимоверно жаль его, но взять домой щенка он не мог. Мать не терпела никакой живности дома. Не зная, что придумать, мальчик сел на камень и ласково почесывал щенка за ушами, а тот от умиления легонько повизгивал и малюсенькими зубками не больно покусывал руки. Вскоре, устав от игры и согретый теплом, щенок заснул.

Темнело, надо было идти домой, но Салех не знал, что делать с найденышем. Сердце мальчика подсказывало ему, что никто не приютит малыша. Зачем было кормить чужой рот, когда многим и для детей не хватало еды досыта? Он все понимал, но и бросить, оставить щенка он не мог. Жалость перевешивала разум. Домой они шли вместе.

Мать возилась на кухне, напевая себе под нос нехитрый мотив. Сына она не сразу заметила, но щенок, разбуженный после долгой ходьбы и сладкого сна на руках мальчика, то ли шумом посуды, то ли запахом варившегося обеда, стал скулить и окончательно проснувшись, повизгивал и тыкался носом. Мать сначала прислушалась, а потом, оставив начищенную песком посуду, подошла сама к мальчику.

– Что это у тебя? Опять притащил ерунду в дом. – спросила она.

– Это щенок, маленький совсем. – Салех надеялся, что мать, при виде столь жалкого существа, все же сжалится.

– Зачем принес? – отрезала мать все его надежды. – Всякий хлам домой несешь. Сам ребенок еще.

– Жалко его, мама. – попытался он смягчить сердце матери. – Может у нас останется? Подрастет, будет дом охранять.

– От кого? Да и охранять то нечего. Ты о себе лучше подумай. Мужчине жалость, как женщине храбрость. Вокруг все неблагодарные, зачем же тебе быть добрым? ….. – она ворчала, не замечая, что сын ее не слушает, но в какой-то момент остановила свои причитания. – Ты унеси его, выброси. Слышишь меня? – Но поняла, что мальчик тянет время. Видно, ждет отца. Тот пожалеет сына, не сможет отказать. А потом ей думать, как их всех прокормить. Да и не терпит она собак. Только грязь от них, да шерсть кругом.

– Ты утопи его. Всем так лучше будет. И мыслей глупых в голове будет поменьше.

Салех молчал, механически поглаживая шерстку на голове у щенка, а тот, словно чувствуя, что решается его судьба, перестал скулить и шершавым языком облизывал руки человека, давшего ему тепло. Мать, видя нерешительность мальчика, подошла к нему, взяла щенка за шиворот и размахнувшись, бросила оземь возле забора.

– Так даже лучше. Можешь и к реке не ходить. Выброси его в яму. – она отряхнула руки и пошла в дом.

Щенок только дернулся пару раз и затих. Из носа и ушей показались струйки крови.

Салех онемел. Но больше после этого он никогда не приносил домой ни кошек, ни птиц с поломанными крыльями, ни тем более собак. Урок жестокости запомнился надолго.

Сравнивая мир животных и мир людей, он для себя сделал неутешительный вывод – именно люди и есть, порой, бессердечные и жестокие. Он вздрагивал и переживал каждый раз, когда видел голодного, отощавшего пса, которому никто никогда не бросит куска хлеба. Но видя добрые и всепонимающие глаза животного, Салех протягивал ему свои руки. От прикосновения собака сначала испуганно сжималась, но почувствовав своей чистой, как у ребенка душой доброту человека, умиленно терлась мордой о его руки, облизывая и не прося ничего взамен. Ведь не только еда нужна любому живому существу. Мягкий добрый голос человека и его глаза, в которых отражается, как в зеркале красота и совесть человека не менее важны, чем хлеб. Ради коротких мгновений общения, пес готов следовать и ползти за человеком всю свою недолгую жизнь, отчаянно броситься, защищая его, против своры страшных в своем отчаянии полудиких голодных псов. Ласковый взгляд и негромкий окрик человека, зовущего за собой, всегда будет для него желанной наградой.

Салех чувствовал боль и обиду животных, которых злая судьбы в виде мужского сапога отшвыривала с дороги. Но кроме сжимающего сердце кома, да удушья от собственного бессилья что-либо изменить, он ничего не имел. Доброта была пороком общества, в котором он жил, слепой кишкой. Миром правили жестокость, откровенная грубость, физическая сила и лицемерие.

Будучи ребенком, Салех потерял мать. В памяти осталось только облако воспоминаний, в котором перемешались запахи обеда и свежевыстиранного белья, а так же ее тихое монотонное пение. Так с отцом они и прожили всю жизнь, деля пополам все заботы и радости. Последних было совсем мало. Исключением, пожалуй, явилась учеба мальчика, у которого проявилась природная смекалка и отличная, цепкая память. Салех опережал своих ровесников, быстро поднимаясь по лестнице знаний. Может быть потому для него и не было удивительным или неожиданным то, что он попал в список студентов, которых, отправляли на учебу в Европу. Ему выпала редкая возможность учиться в Париже, в столице мировой культуры.

Салех хорошо запомнил, как в свой первый свой приезд, город просто подавил его своей красотой и величием. Новый студент, для которого только совсем недавно весь мир был размером с родную деревню, захотел осмотреться и побыстрее окунуться в окружающую его жизнь, чтобы почувствовать себя на равных со всеми теми, кто гулял по чистым улицам вечерами, пил вино и шампанское в уютных многочисленных кафе, кто спешил на работу, вскочив на ходу на подножки трамваев. Здесь была иная жизнь, которую странно было бы даже сравнивать с той, к которой он привык.

Словно из-под мерцающих вечерних фонарей, из брызгов фонтанов, из многочисленных кофеен и ресторанов сладким голосом доносилось слово свобода, отвоеванное еще во времена Парижской коммуны, зависая в воздухе легкой, незримой паутиной и оседая на душе, маня и завлекая в свои сети, как роковые сирены. Состояние легкой непринужденности отражалось от средневековых замков, от атлантов и кариатид, которые не мигая взирали на проходящую у их ног вечную суету, оно плыло бликами солнечных лучей по тихому течению Сены, оно зависало на шпилях и крестах многочисленных церквей. Гулкие звуки колоколов смешивались с гудками машин, которые мчались по мостовым древнего города, а шелест длинных юбок на креолине заглушал топот высоких каблучков. Здесь кипела иная жизнь. Здесь радость и веселье были доминирующими, как и красивые открытые лица элегантно одетых мужчин и женщин. Отовсюду доносилась очаровательная музыка. Грассирующие звуки французского эр в модных песнях распадались на сотни оттенков, как осколки разбитого зеркала.

Все это было совсем рядом, близко, казалось, можно было прикоснуться, потрогать, но вместе с тем было катастрофически недосягаемо для него, маленького человечка, волею судьбы попавшего из отсталого маленького городка в центр вселенной. Салех понимал, что только учеба поможет ему почувствовать себя на равных с теми, кто здесь родился и вырос, на кого он смотрел с чувством легкой зависти. Но учеба не была ему в тягость и он с радостью окунулся в новый для него мир языка, нравов, привычек и традиций. В редкие свободные часы он мог себе позволить побродить по аллеям и паркам, погулять по улицам, любуясь гармонией и еще непривычной глазу особой красотой – глубокой, внутренней, созидательной, а не той разрушительной, к которой он привык. Казалось, живя здесь, нельзя быть неумным, неталантливым или пассивным. Водоворот жизни затягивал не меньше, чем водоворот на бурной реке.

Ответственный во всем, Салех много времени проводил в занятиях, стремясь освоить и осилить все, что ему полагалось, все то, что ему могло бы пригодиться в дальнейшей жизни.

Библиотека, вскоре стала вторым домом. Тех денег, которые получал, хватало только на еду, а ему хотелось независимости. Даже при умеренности и сдержанности, соблазнов было слишком много. Ему повезло, он нашел работу. Неважно, что это было всего лишь мытье полов по вечерам в лаборатории. Конечно, жаль было потерянного времени, но зато он мог позволить себе снять отдельную комнату неподалеку от университета. Появилась двойная выгода – не надо было платить за проезд в транспорте, в любую погоду он ходил пешком, а главное имел возможность заниматься один. Скоро появились пусть небольшие и незначительные, но результаты его учебы и серьезной работы. Как всегда, не обошлось без казусов. Салех, кроме основной необходимой литературы, читал и интересовался разработками известных ученых и медиков, в частности, монографиями известного хирурга, члена Национальной Академии медицины, Жюля-Эмиля Пена, который еще при жизни работал в госпитале, построенном на собственные средства. Операции на органах брюшной полости, проводимые хирургом, казались ему верхом совершенства, о чем он и не замедлил поделиться с друзьями.

С легкой руки одного из них, студенты стали называть Салеха Жюль-Эмилем, предпочитая привычное им двойное имя пусть и короткому, но чужому и трудно-запоминаемому.

С новым именем порой возникали нелепые ситуации, но самая значительная, по крайней мере для Салеха, оказалась с попугаем.

В один из дней, возвращаясь с занятий, он увидел, что в маленьком цветочном магазине на углу появилась клетка с попугаем. Крупный, разноцветный, с большим черным клювом, попугай довольно серьезно ходил по жердочке, не обращая никакого внимания на прохожих, которые смотрели на него, не сдерживая добрых улыбок. Птица демонстративно смотрела в противоположную сторону, показывая зевакам свой хвост, несмотря на то, что продавец в магазине уверял всех, что попугай говорящий.

Каждый день, проходя мимо магазина, возле которого собирались взрослые и дети, Салех тоже подходил ненадолго посмотреть на насупившуюся птицу, которая изредка поворачивалась к окну и довольно внятно говорила толпе: «Уходи». Это сопровождалось веселым смехом. Но попугай, которого все просили повторить, начинал демонстративно заниматься собственным туалетом, старательно очищая перышки и лапки.

Однажды, проходя мимо, Салех удивился тому, что возле клетки не было зевак. Он подошел к окну. На него пристально смотрели, не моргая два живых черных глаза.

– Ты жив, здоров, малыш? – негромко спросил Салех. – Я рад.

Попугай скосил голову и смотрел пристально.

– Ты не скажешь мне сегодня – уходи? Нет? Тогда давай познакомимся. Как тебя зовут? Ты же знаешь свое имя, не правда ли?

– Ара. – вдруг раздался чей-то низкий хриплый голос.

Салех от неожиданности вздрогнул.

– Подожди, подожди, неужели это ты сказал? – ему страшно захотелось засмеяться, он едва сдержал улыбку и продолжил.

– Меня зовут… меня зовут Жюль-Эмиль. Это мое имя. Ты понял?

– Ара. – невозмутимо повторил попугай.

– Да, я уже знаю, что тебя зовут Ара. Ты умная птица. А меня зовут Жюль-Эмиль.

– Ара. – продолжал попугай.

– Ты очень симпатичный, Ара. – Салеху стало смешно. Он, как маленький мальчик стоит и разговаривает с попугаем. Кто бы посмотрел на него. – Ну ладно, Ара, я пошел. Пока. – Он только повернулся, собираясь уйти, как услышал за своей спиной произнесенное уже знакомым низким голосом собственное имя, вернее, то, которым его нарекли друзья.

– Что? Неужели это ты сказал? Ты запомнил мое имя? – удивлению Салеха, казалось не было предела. – Ты позвал меня? Ну ты просто молодец, Ара. Ты умная птица.

А попугай, услышав столько лестных слов в свой адрес, словно понимая, двигаясь бочком по жердочке, пододвинулся вплотную к клетке. Салех пальцами гладил сквозь металлические прутья решетки яркие перышки и шелковую головку. Птица от удовольствия прикрыла глаза.

После такого необычайного знакомства, каждый раз направляясь в институт, Салех подходил к цветочному магазину и разговаривал с попугаем под восторженно-удивленные взгляды людей. Ара довольно громко и внятно произносил его имя, чем всегда вызывал умиление и веселый смех окружающих. Стоило Салеху попрощаться с ним, как попугай, потеряв интерес, игнорируя наблюдателей, отворачивался от них и принимался за свою прерванную трапезу или наведение лоска и порядка в своем туалете.

Как-то, за их привычным диалогом, среди праздных зевак Салех заметил большие карие глаза, которые весело щурились от едва сдерживаемого смеха. Добрая улыбка украшала нежное женское молодое лицо, образуя маленькие ямочки на щеках. Волосы были зачесаны назад, лишь только несколько коротких черных завитушек выскочили на лоб, контрастом цветов подчеркивая его белизну и чистоту.

На следующий день он вновь заметил знакомые уже глаза, которые наблюдали за его словесной перепалкой, сдерживая внутренний смех. Попугай стал говорить, подбирая слова, которые он уже знал. Забавные фразы подчас имели смысл, раздвигая в улыбке любые сжатые губы. Завидев Салеха, птица начинала радостно выкрикивать его имя, не жалея собственной хрипоты. Так продолжалось каждый день. А вскоре, и многие из ежедневных наблюдателей стали заговаривать с Салехом, как со старым знакомым.

Пожилой старичок с тросточкой, который жил рядом, в теплые солнечные дни предпочитающий сидеть на деревянной скамейке, в знак приветствия поднимал свою шляпу, увидев Салеха, а две зеленоглазые девчушки-близнецы, судя по форме, ученицы частного пансиона, похожие, как две капли воды, легонько толкали друг друга в бок, смущаясь от тихо произнесенного их губами его, ставшего так популярного имени.

Птица искренне радовалась, еще издалека увидев Салеха и звала его, не жалея горла. Так продолжалось несколько дней. Вскоре и девушка с карими глазами кивала ему, отвечая на улыбку Салеха, словно старому доброму знакомому.

В очередной раз, пообщавшись несколько минут с попугаем, Салех увидел впереди девушку. Он ускорил шаги и быстро догнал ее, поравнявшись. Она оглянулась и первая сказала:

– Попугай так громко зовет вас, что многие уже знают ваше имя.

– Верно. Но я не знаю вашего, – не растерялся молодой человек.

Просто и непринужденно, словно говоря со своим старым другом, она сказала:

– Вардуи. Но друзья зовут меня Вард.

– Я тоже так буду вас называть. Вы не против?

Так и началось их удивительное знакомство.

Так в его сердце родилось странное, смешанное чувство, от которого хотелось танцевать, веселиться, смеяться каждому пустяку. Любая мелочь, которая имела отношение к Вард, казалась ему удивительно важной и существенной, как и ей, впрочем. Им не хватало времени наговориться, насмотреться. Раздвигала границы окружающая их реальность, даря обоим чувство сопричастности и сопереживания. В никуда уходили кажущимися пустыми проблемы и неопределенности. У болезни, которой они заразились оба имелось странное и одинаковое название и течение. Они жили присутствием друг друга. Остальное отступало на задний план, оставляя им возможность растворяться в откровении, погружаясь в созданный, а точнее сотканный ими иллюзорный мир богатой фантазии, в котором было тепло, уютно и спокойно. Здесь не было места ханжеству, предрассудкам, зависти и лести. Чистота мыслей и намерений были белее свежевыпавшего первого снега.

Человеку, у которого всегда чисто и светло на душе, кажется, что и все вокруг должны иметь в крови порядочность, а в сердце благородство. Почему легко обмануть доброго и доверчивого человека, независимо от его возраста? Да только потому, что он всех людей меряет по себе, по своей душевной доброте, а непредвиденным поступкам человека, обманувшего его он еще сам пытается найти оправдание, жалея его. Но не пытайтесь обмануть лгуна. Рискуете сами оказаться в дураках. Они подготовлены ко всем житейским неожиданностям, подлостям и обману. Честные правила игры не для них. Мир может потому еще существует, что не перевелись на земле чудаки, которые верят, любят и прощают, скромно коротая свой век и отчаянно пытаясь навести равновесие в душах и помыслах окружающих, не замечая их презрительных взглядов и глупых насмешек. Таким устроен мир со дня его основания.

Проходили дни, недели, которые дарили влюбленным радость ожидания встреч, общения.

Все остальное было для них условностью. Любовь бывает несколько эгоистичной потому, что окружающая действительность, растворяясь, закругляла углы, обходила стороной препятствия. Райскую жизнь на крохотном островке любви охранял высокий забор невосприятия жестокости и боли, сглаживалась действительность, не обременяя особенно, но и не мешая. Пелена застилала любящие глаза, уводя в туман чужую грусть и боль.

Они любили, а все остальное уходило на задний план, становясь ирреальным, сюрреалистичным, как и новое направление в живописи, к которому пока еще все относились очень скептически, недовольно сжимая губы в презрительной гримасе.

Летом Салех должен был уехать к отцу. Это омрачало их жизнь, хотя оба понимали, что это временная разлука. Они оба будут торопить время, чтобы вновь увидеться, взяться за руки, посмотреть и увидеть себя в отражении любимых глаз, где можно утонуть от глубоких и сильных чувств. Вард знала, что у Салеха во Франции никого нет – ни родных, ни близких, только институтские друзья, да Вард. Его отец живет далеко, так же, как впрочем и Салех еще не видел ее родных. Но для них это все было условностями. Они торопили время, мечтая о том, когда смогут объединить свои судьбы, чтобы никогда не расставаться. Но для этого сначала надо было закончить университет, в котором учился Салех и консерваторию, которую посещала Вард.

Первoе, что они сделают после свадьбы ( это было решено!) – это купят у продавца цветочного магазина попугая, благодаря которому судьба так счастливо свела их вместе.

Но судьба не бывает всегда благосклонной. Действительность подчас оказывается намного суровее, чем можно себе представить. Беда не обошла их стороной, разметав по пути все планы, разрушив радужную оболочку, которой было покрыто желаемое. Мечты разбились на тысячу мелких и крохотных осколков, которые не под силу было им ни собрать, ни склеить.

Сейчас Салех ехал к отцу. В очередной раз. Но уже без того обычного светлого чувства, с которым он спешил каждый раз в родной дом, как это всегда было раньше, до встречи с Вард...

Кружа по извилистым и крутым дорогам Анатолии, автобус подъезжал к Анатолийскому плато. До дома оставалось рукой подать. Но впервые родные места не давали привычного успокоения и душевного равновесия.

Отец встретил Салеха радостно, не скрывая подлинных чувств, которые отчетливо были запечатлены на лице. Откровенная радость переполняла его при виде высокого, стройного, молодого и физически сильного человека. Выразительные умные глаза, темные брови, высокий лоб, на который падали густые волнистые волосы, бородка клинышком, которая удлиняла тонкое лицо дорогого ему человека – все было таким родным и до боли знакомым. Одежда, достаточно скромная, но чистая и разительно отличающаяся от носимой здесь, в глухой провинции, придавала Салеху выгодное отличие от остальных, живущих здесь – его сверстников, друзей детства, с которыми его связывали далекие воспоминания. С каждой поездкой все больше увеличивалась дистанция между ними, показывая каждому отведенное ему место и положение в жизни. Достаточно было нескольких сказанных фраз, чтобы Салех терял интерес к тем, с кем он когда-то бегал по горам, играл, дрался, ходил в школу.

Отныне, оставался только один человек, к которому его тянуло. Это был отец. Он был дорог и близок, как всегда. Никакие расстояния, интересы и условности не могли помешать им уважать друг друга и ждать встречи. Единственное, что сильно взволновало Салеха – это преждевременная старость, которая предстала перед глазами во всем своем откровении. Глухое одиночество сыграло свою зловещую шутку, превратив некогда сильного духом и телом мужчину в его жалкое подобие. Высохший и сгорбленный он больше походил на дерево, под котором они вдвоем коротали вечерние часы. Опустились плечи, поникла голова, припорошенная редкими, в седых островках, волосами, словно залежавшим тусклым снегом, глубокие морщины беспощадно избороздили родные черты, обезобразив их самым страшным и неизлечимым явлением, имя которому старость. Вялая кожа на высохших руках повисла тонким прозрачным пергаментом. Долгое отсутствие и редкая возможность возвращения только в теплые дни летних каникул, показали Салиху ту бездну, в которую после своего рождения предназначено идти человеку.

Не было и нет у живущего на земле другой дороги. Бесполезно было искать ее, невозможно было свернуть с нее, ведь путь к концу у всех был один. Все тропинки жизни, сливаясь, вели к единому окончанию. Это надо было понять, а главное принять и смириться. Но всегда трудно привыкнуть, когда вопрос касался близкого человека. При скоротечности времени и на расстоянии, которое отделяло их по прихоти судьбы, отчетливо, а потому особенно болезненно воспринималась действительность, которая жестоко меняла по своему усмотрению формы и сюжеты, искажая привычные и до боли знакомые ощущения.

Первые дни проходили в привыкании, в длинных беседах, которые обрывались непонятным образом, перекрываясь новым рассказом, подробностями. Каждый старался побольше услышать, узнать о жизни близкого ему человека. Мелкие заботы, да каждодневные домашние дела только на время отрывали их друг от друга, чтобы уже вечером, в тишине, после ужина спокойно продолжать беседу, как это было заведено по старой привычке. Под раскидистым деревом им было спокойно и хорошо.

Салех сразу, с первого же дня по приезде, взял на себя все заботы по дому. Он убирал, стирал, готовил, чинил, копал в саду, чтобы закончив намеченные ежедневные дела, вечером посидеть с отцом, который тяжело дыша, периодически хватал губами спасительный воздух, насыщенный ароматами знойного лета, чтобы дать сыну свои, может быть последние наставления. Жизнь ведь так коротка, но только прожив до седых волос, начинаешь понимать ее законы, принимая ее такой, как она есть, но и сожалея одновременно, что никто и никогда не во власти продлить ее или что-либо изменить.

Проходили дни, заполненные делами и работой. Салех в тяжком физическом труде пытался забыться, отбрасывая грустные мысли, но отец чувствовал, что не все хорошо и спокойно на душе у сына, не зная, к сожалению, истинной причины. Не раз начинал он разговор о женитьбе, думая, что возраст у сына подходящий, да и времени у него самого очень мало осталось, но Салех каждый раз уходил от темы, не желая ее продолжать. Тогда, не выдержав неопределенности, в один из вечеров, когда дневная жара спала, уступая место вечерней прохладе, он снова заговорил, неожиданно перебивая сына и не вникая, может впервые в жизни, в суть повествования о студенчестве, занятиях, о садовых деревьях во дворе, многие из которых необходимо срубить, чтобы освободить место для других, более молодых и сильных.

– Сынок, век человека короток. Кто знает, может скоро и мне придется освободить землю от своей тяжелой для нее ноши, но мне очень хотелось бы прежде увидеть тебя устроенным, точнее, женатым. Пойми, аллах на земле установил свои порядки и никто не в состоянии их изменить. Ну а тот, кто попытается это сделать – будет жестоко наказан. Но я не о том говорю. Посмотри на себя – кто если не ты должен иметь семью, красивую и быструю жену, детей?

Салех молчал. Он знал, что отца давно волнует тема его женитьбы. Не в первый раз он начинал этот неприятный для Салеха разговор.

– Я искал для тебя, – продолжал отец, не видя возражений сына. – хотел найти под стать тебе – чтобы и умная была и чистая, как родниковая вода, что выходит из земли. Помнишь вкус ее, что возле пещеры, сынок? Но я опять отвлекся. Знаешь, мысли разбегаются, как мыши по углам, а собрать их снова тяжело становится… Так вот, я долго думал, но знаешь, когда сразу не можешь найти подходящую, значит ответ один – нет достойной. Но может я стар стал и мои глаза плохо видят? Может и бегают лани у меня под носом, а я просто их не вижу? Подскажи мне сам, помоги разобраться. Может увидел ты такую, от имени которой и сердце подпрыгивает и душа летает, а кровь начинает играть? Ты только скажи мне, а то я старый, плохо стал разбираться в этой жизни. Она быстро промчалась. А у меня, наверное, особенно быстро, да не в этом дело. Но вот видишь, я опять не о том говорю. Старость это, сынок. Пока молодой, ты о ней не думаешь, а она потихоньку так сзади подкрадется и … Ах, для чего рожден человек? Не знаю. Послушай, сын, я видел, как ты недавно за забор заглядывал к соседу нашему, Осман-бею. Не на его дочь ли смотрел? Не на Айше?

– Нет отец, я давно не видел ее. Помню только маленькой девочкой.

– А она красивая стала, поверь мне. К тому же самая богатая невеста у нас. Многие заглядываются на нее, засылают сватов, но пока все напрасно. Осман-бей пылинки с дочери сдувает. Даже жене не разрешает перечить дочери. Сам любое ее желание выполняет. Он не жадный. Для дочери рояль из Европы привез. Но я не покривлю душой, если скажу, что ты все равно лучше и выше…

– Она играет на рояле, отец? – удивился Салех. Он не любил, когда отец начинал его хвалить, к тому же вспомнил, как прекрасно играла на рояле Вард. Ее тонкие длинные пальчики бегали по клавишам, даря окружающим божественную музыку Моцарта, Бетховена, Штрауса, а взгляд карих глаз был устремлен на него.

– Да нет, - пробормотал отец, -не играет. Но не это главное. Я не о том тебе говорю. Для нее отец ничего не пожалеет. Он в последнее время и со мной стал первым здороваться, долгой жизни желает, никак ты у него на уме сейчас.

– Да какая же муха его укусила? Как же он пренебрег своей гордыней и первым стал кланяться тебе, отец? Я с детства хорошо помню его спесивый характер.

– А ты сам сделай вывод, не глупый же.

Салех усмехнулся, кривя губы.

– Может они думают, что я действительно посланник аллаха для них? (Салех в переводе означает исполнитель воли аллаха, пророк, которого аллах послал к народу самуд, но они отказались следовать увещеваниям и запретам, а так же убили верблюдицу аллаха, бывшую для них знамением и вскоре были уничтожены за свои согрешения). Может созрели для понимания?

– Не гневи аллаха, сын мой. Не стоит тебе так говорить. Среди селян ты выделяешься особо, сам понимаешь. Уже одно то, что в Европе учишься. Для нас для всех – ученый. Честно говоря, многие из них и не знали до твоего отъезда, что и другие страны на земле есть, вернее знали, но не представляли себе, пока ты не уехал. Знаешь, барану, который пасется на своем пастбище, особенно, если там вдоволь сочной травы, нет дела до других лугов, особенно если до них идти надо, проще на своем поковыряться. Наше село для них и есть весь мир – привычный и знакомый. Только ты покинул его. Ты первый, кто дал им понять, что и другие земли есть. Они не призрачны, но реальны. Ты достиг много…

– Да я еще ничего не достиг, отец. – не выдержал Салех. – Мне еще столько надо сделать!

– Это хорошо, что ты так мыслишь. Меня это радует. Всегда надо больше всего от себя требовать, а не смотреть на то, что сделано другими. Э-эх, как я соскучился по таким разговорам. Раньше мы часто сидели с тобой, ты помнишь? Мне хочется надеяться, что и тебе было интересно, – старик замолчал. Видно надеялся услышать подтверждение сказанному от Салеха.

– Это правда, отец. Я тоже часто вспоминаю прошлое, оно, мне кажется, было таким спокойным.

– Это только кажется, сынок. Ты был ребенком и многое тебе с высоты твоего роста виделось иначе. У каждого времени свои сложности, но запомни – человек должен жить будущим, а не прошлым. Всегда надо смотреть вперед, когда идешь вдоль обрыва, а не оглядываться назад, измеряя пройденный путь. А наша жизнь покруче кромки обрыва будет. Но кто-то идет с закрытыми глазами, а кто боится даже на секунду веки прикрыть. Таким аллах наш мир создал. – Старик прочитал губами молитву, упомянув всевышнего. Затем, не желая давать паузе затянуться, продолжил.

– Ты правильно на жизнь смотришь. Открытыми глазами, но в то же время чистыми, как у ребенка. Это меня радует, но есть что-то, что не дает мне покоя. – Он набрал побольше воздуха, чтобы закончить свою мысль. Хватило бы сил! – Мне надо, чтобы ты привел в дом жену. Хочу увидеть это при жизни. Осиротел наш дом. Пустые комнаты, в которых только ветер гуляет, да мухи летают. Жена умерла, ты уехал, я один остался. Нет, нет, я не в обиде на тебя, что ты уехал. – он увидел всколыхнувшееся было лицо сына и понял, что этим задел его. – Ты же знаешь, я сам настоял на этом. Нет, поверь мне, я не жалею нисколько. Пойми меня. – старик поймал блеклыми губами тонкую струю воздуха. Задрожали от волнения руки. Нижняя губа беспомощно повисла, затрепетав от боязни быть непонятым. – Одному какие только мысли не приходят в голову! Но я хотел хоть перед смертью услышать детский смех, увидеть лицо твоего сына, видеть, как развеваются на веревках его мокрые штаны. Ты знаешь, Салех, я понимаю, что мне не суждено будет увидеть желаемое, уже слишком…, слишком поздно. Раньше боялся тебя заставить, а теперь не успеваю. Чувствую, недолго мне осталось дышать свежим воздухом, видеть первые лучи солнца. Но это все не то, не главное. Я хотел увидеть твое счастье… – Он замолчал, собирая разбежавшиеся мысли.

– Отец, мы давно не виделись. Не думайте о плохом. Посмотрите, ведь мы снова вместе. – попытался успокоить отца Салех.

– Сынок, старые люди часто чувствуют свой конец, хотя не всегда могут с этим примириться. Не так-то просто.

– Мне не хочется, чтобы вы говорили об этом, отец. Поймите меня. У меня кроме вас никого больше нет, мне поделиться даже не с кем. А столько наболело, столько хочется рассказать вам, посоветоваться. – Салех попытался таким образом отвлечь старика от неприятных мыслей.

– Ты поторопись, сынок. Как бы потом не оказалось поздно. Ушедшего не вернуть. Посмотри, как быстро угасает день – такой солнечный, светлый. С утра кажется – ах, как долго до вечера, а не успеешь кетменем взмахнуть, глядишь, и вечер, а следом и ночь пришла. Незаметно, крадучись, понимая, что забрала у каждого из нас еще один день из жизни. Это сначала не считаешь, кажется, их так много, успеется, а потом, на старости дорожишь каждым часом, минутой, надеясь и страстно желая утром следующего дня открыть глаза, чтобы увидеть родных людей, услышать желанный смех внуков, пение птиц. Вот видишь, все мои мысли так или иначе возвращаются к той теме, с которой я начинаю каждый наш с тобой разговор. Подумай о невесте. Я не хочу за тебя выбирать. Я знаю, что ты умный, да и сердце твое тебе лучше подскажет. Решай сам и выбирай сам. Потом тебе жить. Но я все же скажу одно, посмотри на Айше. Думаю, она будет хорошей женой, родит тебе ребятишек, готовить будет, стирать, держать порядок в доме. А ты, аллах позволит, новый дом себе построишь или наш старый подремонтируешь. Крыша что-то у него протекает. Дом этот, как и я уставать стал от долгой жизни.

Салех и до этого слегка отмахивался от наставлений отца по поводу его быстрой женитьбы, но здесь, когда отец конкретно стал навязывать ему женитьбу, не выдержал и с завидным упорством и твердостью сказал:

– Она не будет моей женой, отец. Вы уж не обижайтесь.

– Почему не будет? – голова старика закачалась. – Ты не видел ее давно. Она расцвела, словно бутон розы. Красивее всех в селе. – не поняв резкого отказа сына, продолжил отец.

– Даже если она будет самой прекрасной розой на земле. – Салех посмотрел отцу в глаза. – Простите меня за резкость, но я не мог сдержаться. Она мне действительно не нужна.

– Какой мужчина может отказаться от красивой девушки, даже не видя ее? Значит… У тебя на примете есть кто-то? Не так? – старик пытливо посмотрел на сына. – Там осталось твое сердце? Здесь голова, а сердце там задержалось. Я прав? Скажи мне! – Видя молчание сына, продолжил, сознавая свою правоту. – Кто же она?

– Я и сам хотел вам все рассказать, но вы опередили меня. Может я расскажу чуть позже, отец? Не сейчас, ладно? Мне надо собраться мыслями.

– Конечно, сынок, – поддержал его Канид. – Но только ты поторопись. Я чувствую, что мои силы на исходе. Держался только потому, что ждал тебя. Не раз смерть приходила ко мне – и на рассвете, когда петухи еще спят, и лунной ночью, и даже днем пыталась войти старая в дверь, вместе с яркими лучами солнца. Но я упросил ее подождать. Не знаю – надолго ли? Мне хотелось на тебя в последний раз посмотреть, а потом…

Салех не принял слова отца всерьез. Подумал, что тот просто хочет побыстрее узнать обо всем и потому так торопит его.

– Хорошо, отец, я потороплюсь, обязательно. Но только вы больше не говорите о смерти.

– Иди спать. – тихо произнес Канид, оборвав сына.

Утром Салех проснулся рано, сбросил легкое одеяло, оделся и вышел. Тихо и безмятежно начинался новый день. Лазурное небо было без единого облачка, свежий воздух ласкал ноздри, а аромат зелени и пение птиц, казалось, всколыхнули сладкие воспоминания детства. На чем бы не останавливался взгляд – все было живое, близкое и родное.

Днем он побродил по лесу, собирая ягоды. Он знал, что отец всегда любил лесные дикие ягоды. Принес их отцу. Тот пожевал немного и сказал:

– Вкус какой-то странный. Совсем не сладкие.

– Что вы, отец, – искренне удивился Салех, – куда еще слаще?

– Слаще не ягоды, а воспоминания. Когда я был таким, как ты, они мне казались вкуснее. Проживешь с мое – поймешь. Я чувствую, что ты многого еще не понимаешь. Нет, нет, – поймал он удивленный взгляд юноши, – я о жизни говорю, а здесь уже никакие институты не помогут. Годы, только долгие годы могут быть учителями. Но в твоем возрасте так и должно быть. Всему свое время есть. Может и зря я тебя тороплю с женитьбой, но пойми меня – я не могу умереть спокойно, зная, что ты еще не устроен, что у тебя нет жены, которая за тобой посмотрит. Вот в который раз я начинаю разговор, а ты уходишь от ответа, словно змея уползаешь в кусты, чтобы не видно было. Я понимаю, что тебя тревожит и волнует что-то, но не знаю что. Конечно, ты столько лет не был дома, у тебя появились новые друзья. Я понимаю. Они тебя лучше понимают, чем я, ведь старые кажутся ворчливыми, странными, глупыми, но на деле не всегда…

– Отец! – начал было Салех, но Канид поднял правую руку вверх.

– Не перебивай никогда старших. Имей терпение. Ты тоже со временем поседеешь, придет время, станешь почтенным человеком и тебе захочется, чтобы твои дети, внуки прислушивались к тому, что скажешь. Внуки… Эх, как мне хотелось их увидеть. Нет, тебе еще этого не понять. Я знаю, чувствую, сынок, что мне осталось совсем немного времени жить. Я скоро, наверное, оставлю тебя. Если бы ты был не один, мне было бы легче.

Салех не выдержал, видя, как отец переживает, не зная истинную причину его отказа жениться. Сколько же он мог молчать, испытывая терпение отца? Не лучше ли одним разом покончить со всем – и его не мучить и с души сбросить тяжесть?

– Я не хотел вас расстраивать и потому молчал. – начал он, глядя в старческие глаза. Я люблю одну девушку, отец. Может она и не самая красивая роза, но мне другой не надо. Поэтому я и не мог слушать про Айше. Простите меня.

– Да и не нужна тебе эта Айше. – на удивление решительно сказал отец, словно и не он только что уговаривал сына хотя бы посмотреть на нее. – Я знаю, что твое сердце выбрало самую прекрасную. Оно слишком чистое, чтобы ошибиться и поэтому ты выбрал самую лучшую. Как я рад! Скажи скорее, кто она, чтобы я мог тоже порадоваться! Значит ты женишься! Ты боялся сказать мне, думал, что я не соглашусь? Ах, сынок! Моей душе там будет спокойно. – тихо сам себе сказал Канид и стал вытирать заблестевшие в уголках глаз слезы.

– Вы рано радуетесь, отец. – грустно промолвил Салех.

– Как так рано? – не понял старик. У него от удивления в вопросе повисла вновь нижняя губа. – Что значит рано? Почему? Я что-то ничего не понимаю.

– Дело в том, отец, что я, что мы… – он не находил нужных слов, чтобы объяснить все, не зная, с чего бы лучше начать.

– Подожди, я, кажется, понял. Она не из наших? – Салех только кивнул ему в знак согласия. – Ну, конечно, они думают, что ты беден. Правильно? – и не дав Салеху времени на ответ, добавил: – Я хоть и старый, сынок, но все понимаю. Я знаю, что везде деньги нужны! Я все понял, когда ты только приехал, меня не обманешь. Знаешь, я увидел и понял, что ты не захочешь здесь жить. Ты удивлен? А знаешь, что я сделал? – он выдержал паузу. – Я продал этот дом. На следующий день после твоего приезда. – Старик радостно смотрел на сына, ожидая ответного ликования.

Но Салех широко раскрытыми глазами непонимающе смотрел на отца.

– Как продали? Зачем? Кому? – посыпались на старика вопросы.

– Я продал дом Осман-бею, сынок, – быстро проговорил Канид.

– Он купил наш дом? – не поверил Салех.

– Ты же знаешь, он давно на него глаз имел. Не раз и раньше спрашивал.

– Но как же вы решились продать? Почему? – Салех не мог оправиться от удивления.

– Я не правильно сделал? Не надо было? – у старика судорогой свело лицо. Он побледнел и сжался, словно маленький комочек. – Я продал его Осман-бею. Он дал мне за него хорошие деньги. Я подумал, что дом тебе в тягость будет. Не захочешь жить здесь, а он тебя стреножить будет. Я не продал бы, но о тебе подумал, хотел сделать, как лучше. Мне то что надо? Да и дом не пустовал бы. А ты деньги всегда употребишь, как тебе нужно будет.

– Значит мы не хозяева этого дома? – тревожно спросил Салех.

– Нет, не волнуйся, – поторопил заверить Канид сына, – он мне дал расписку, что дом станет его собственностью потом… после моей смерти. – тихо добавил он.

– Зачем вы это сделали? – с горечью спросил Салех.

– Я подумал, что нечего тебе в этом аллахом забытом селе жить. Ты везде работу найдешь, а после Европы разве захочется тебе здесь оставаться? Ну а деньги? Они еще никому в жизни не помешали. Верно? Хоть я и стар, но все же чуть-чуть понимаю. – добавил он и кряхтя, вытащил из-под круглой подушки мешочек. Медленно старческие пальцы развязали узелок и скоро на пестрое одеяло выкатились блестящие монетки, издавая характерный деньгам звон.

– Вот они, но это не все. Вторую половину за дом Осман-бей отдаст тебе… отдаст после моей смерти. Он обязательно отдаст. – Канид стал дрожащими руками теребить мешочек, пытаясь вытащить скомканную бумажку. – Вот она, расписка. Он порядочный человек. А ты можешь купить себе все, что хочешь. Любая девушка почтет за честь называть тебя своим мужем. Она будет целовать тебе ноги. – старческие глаза смотрели с надеждой на сына.

Но лицо Салеха исказилось в недовольной гримасе.

– Там это не принято, отец.

– Разве ее отец не верит в силу денег? Или могут быть другие причины, чтобы она не согласилась выйти за тебя замуж? Я в это не поверю. – завершил свою мысль Канид.

– К сожалению, есть, отец. Только одна причина. Моя национальность. А здесь, вы понимаете, никакие деньги не помогут.

– Нет, сынок, я не понимаю. Кому мешает, что ты турок? И почему? – старик пытался понять сказанное сыном, но не мог. – Расскажи мне, объясни, – поторопил его отец, не скрывая своего нетерпения.

Салех понимал, что раз уж он начал этот разговор, надо было довести его до конца. Оставлять открытым было бы неправильным для них обоих. Каждый только мучился бы от недосказанности и неопределенности. Он решился, хотя знал, что причинит боль отцу. Родителям всегда кажется, что их дети лучше других, достойнее, …

– Мы любим друг друга, вернее, – поправил он себя, – любили, пока...

– И что же? – нетерпеливо переспросил Канид.

– Пока она не узнала, кто я.

– Ну и что? – не понял отец. – Да не тяни же. Ты же не ящерицу из норки за хвост вытаскиваешь, чтобы быть осторожным и не оторвать ей его, хотя у нее скоро новый вырастет. Говори, да…

Салех смотрел в глаза отцу, видя его нетерпение и переживание, но чем он мог облегчить ту участь, которая выпала на их долю, упав тяжкой ношей на плечи? Разве виноват человек в том, кем он родился? И почему он должен расплачиваться за ошибки своих предков? Как ему обо всем рассказать отцу и почему он должен ранить сердце близкого ему человеку тем, что давно прошло? Ведь никогда отец ничего не говорил Салеху о событиях двадцатилетней давности, а раз так, значит – и Салех был в этом уверен – они не имели никакого отношения к той трагедии, которая разыгралась на этой земле, обжигая болью многие сердца даже по прошествию стольких лет.

Ему не хотелось об этом думать, не хотелось в это верить, но реальность столкнула его с нелепостью и ошибками прошлого, обрекая на душевные муки. Он вспоминал, как в забытом сне свои встречи с Вард, радость от которых ему было просто не с чем сравнивать. Все было красиво и просто. Общение им обоим дарило незабываемые минуты счастья, в которых можно было без сожаления утонуть. Касанье рук, словно разряд электротока пронизывал их с головы до ног. Общие интересы и взгляды на жизнь, любовь к поэзии и к истории, стремление найти свое место под солнцем, никем доселе не занятое, но достаточно высокое, чтобы чувствовать себя человеком, все это давало возможность в поддержке, в сопричастности, в открытой и искренней помощи другого, на чье плечо или руку можно было опереться, не боясь быть отвергнутым. Все было так мило и красиво, что казалось никакие силы в мире не смогут им помешать любить, смотреть в глаза, быть всегда рядом…

Почему наступил тот страшный день, когда действительность растоптала его душу, раскромсала сердце, разбила жизнь? Перед глазами, словно из небытия, разворачиваясь, восстанавливались события, потрясшие его до глубины.

Салех медленно, словно вытягивая опечаленные слова из души, принялся рассказывать отцу. Он так ясно вспомнил, как сидел у Вард в доме, как седой высокий мужчина, ее отец пригласил его в свой кабинет, чтобы наедине поговорить по-мужски. Вард предупредила Салеха, что отец желает серьезно поговорить с ним и узнать все интересующее его, чтобы быть спокойным за счастье своей дочери. Но и Салеху нечего было скрывать или бояться, он, казалось, был готов к любому разговору и ждал любых вопросов, заранее имея полный, исчерпывающий ответ. Будущее пока только дарило ему свою благосклонность, давая возможность мечтать и в далеких планах видеть реализованными любые начинания. Но в тот вечер было потеряно все…

– Говори! Говори же! – торопил его Канид, не выдержав внезапного молчания сына.

Салех, набравшись духа, продолжал рассказывать, заново пропуская через себя пройденное.

Они сидели в кабинете вдвоем. Мать Вард занесла им кофе и вышла. Серьезные вопросы в семье должны решать мужчины. Так здесь было принято. Отец Вард предложил ему после окончания университета начать работать в одной из самых престижных клиник, где работал его кузен. Опять судьба дарила ему счастье. Неужели такое было возможно?

Салех признался, что был бы этому несказанно рад, хотя он понимал, что с его отметками у него не могло быть особенно больших проблем с устройством на работу, единственное, что могло этому помешать – только то, что он должен был вернуться в Турцию на какое-то время, но это все было преодолимо. Об этом они даже и не заводили разговор. Страшное началось после того, как его будущий тесть стал расспрашивать Салеха об отце, зная, что мать давно умерла. Салех, не чувствуя опасности, сказал, что его отец живет один и что у них практически больше никого нет. Отец ведь был сиротой, а после смерти матери ее родственники отдалились от них, боясь услышать просьбы о помощи.

– Где он живет? Я не думаю, что вам это о чем-нибудь говорит. Я родился в маленьком селении в Восточной Турции. Отец не работает, но раньше…

Его перебил вдруг ставшим взволнованным голос.

– Подождите, подождите, молодой человек. Так вы родились в Турции? В самой Турции? – вновь с сомнением переспросил он.

– Ну да. – с готовностью ответил Салех.

– Как же зовут вашего отца?

– Канид-ага.

– А Жюль-Эмиль это не твое настоящее имя?- голос ее отца дрогнул, но Салех не придал этому значения.

– Нет, конечно, – улыбнулся Салех. – Меня здесь так друзья прозвали. – И он назвал свое имя.

– Так ты – турок? – сорвался с губ вопрос, который поставил на карту жизнь и счастье влюбленных. Кивок молодого человека только ускорил развязку, хотя он и не сразу понял, почему побелевшие губы ее отца вдруг стали шептать. Салех едва уловил.

– Боже, за что же ты меня так караешь, а тем более мою бедную дочь? Она-то в чем провинилась?

Салех еще не понимал, что происходит, но в зловещих секундах тишины уже чувствовался нарастающий, перекатывающий, словно волны бушующего океана рок. Юноша терялся в догадках о происходящей внезапно метаморфозе, не видя подлинного врага, но понимая, что он незримо присутствует – прозрачный, бестелесный, но от того еще более трудный. Слова, которые Салех услышал потом, запомнились ему и долго звучали скорбным колоколом в ушах.

– Я сразу прошу прощения за резкость, молодой человек, но то, что я скажу вам сейчас, будет моим окончательным решением и впредь, надеясь на ваше действительно честное отношения к моей дочери, попрошу ничего не предпринимать. Никогда, запомните, никогда моя дочь не станет вашей женой. Мало того, я не разрешаю вам видеться и общаться. Все отношения между членами моей семьи и вами считайте несостоятельными и не ждите от меня никаких объяснений. Постарайтесь все понять сами. Вы для этого достаточно зрелы и смею надеяться – умны.

Удар плеткой не мог быть сильнее и больнее. Салех онемел, не понимая куда же проваливается земля под ногами. Странные мысли проносились в голове, одна нелепее другой. Он вышел из пустого кабинета и попал в зал, где в этот вечер собрались друзья и родственники Вард. По лицам людей можно было понять, что они все знают. Но что? О хотел перешагнуть через собственное самолюбие и подойти спросить у них, но глава семьи, угадав намерение, вполне понятным жестом показал на дверь, не говоря ни слова. Вард сидела на диване возле матери.

Еще не закрылась за спиной дверь, как было слышно сдавленный, полный отчаяния и боли плач любимой. Он повернулся, но тут же вспомнил искаженное судорогой лицо ее отца. Обратной дороги не было и не могло быть.

Как побитая собака, выброшенная на улицу из дома, тепла и уюта, он шел по скользким мокрым улицам, спотыкаясь о каждый камень.

Никому не нужный на этой земле, презренный и униженный, потерявший в один момент все приобретенное и ценное для себя. Впереди была темная бессонная и мучительная ночь с раздумьями и догадками. Утром ноги уже сами несли к цветочному магазину, где ждал его преданный попугай. Это было единственное место, где он мог увидеть Вард, правда, если бы она сама этого захотела. Радостно захлопал крыльями милый Ара, приветствуя своего друга.

– Счастливая птица. – подумал Салех. – Как тебе мало надо в жизни. Никаких забот и волнений. За тебя всегда есть кому подумать. – он просунул пальцы сквозь прутья решетки и почесывал головку, поглаживал перышки, отчего попугай благодарным взглядом одаривал своего друга, не уставая повторять привычное имя.

Вард показалась неожиданно. Он едва сдержался, чтобы не побежать навстречу. Боялся поторопить время. Она подошла, но не сказала ни слова. Салех взял ее руки в свои. Всегда теплые и мягкие, они были чужими и холодными в тот день.

– Прости меня, но мы не будем вместе. Никогда.

Он ждал от нее других слов, считая случившееся вчера досадной и нелепой ошибкой.

– Твой отец меня выгнал из дома, как последнюю собаку…

Но она не обратила внимания на эти слова. Пропустила мимо ушей.

– Я не могу быть твоей женой. Прости. Мы чужие. Мы разной веры.

– Только это? – выдохнул он, все еще надеясь, что это не конец.

– Почему ты не говорил мне кто ты? – с мягким укором сказала она.

– Но ты и не спрашивала меня. – честно ответил он.

– Тебя все звали Жюль-Эмиль. – полувопросительно сказала она.

Попугай в клетке услышал знакомое имя и стал его повторять.

– Вот видишь, даже он меня тоже так зовет. – сквозь грусть пытался пошутить он. – И мы все равно остаемся друзьями.

Но ей было не до смеха. Это было видно.

– Ты не понимаешь. Это очень серьезно. Я не могу пойти против воли родителей. Не имею права забыть то, что произошло в 1915 году в Турции.

– Милая, ты о чем? Неужели то что было 20 лет назад может иметь отношение к нам? Сейчас 1935 год. Почему ты должна вспоминать прошлое? Мы же любим друг друга? – он не утверждал уже, а только спрашивал. – Неужели наша любовь ничего для тебя не значит? Почему прошлое, история двадцатилетней давности может заставить тебя отречься от любви и помешать нам быть вместе?

У нее стояли слезы в глазах. Первые минуты она была настроена довольно решительно, но постепенно вся твердость начала таять, как воск. Она пыталась казаться холодной, ну а ему отчаянно хотелось растопить лед ее души. Он целовал ее руки, прижимая к своим небритым щекам.

– Я знаю, что в Турции в начале века было тяжелое время. – пытался он отвоевать свою любовь. – Но ведь не только армяне пострадали тогда. Османскую империю рвали на части. Люди погибали в боях и сражениях, защищая землю от посягательств. Неудивительно, что много людей погибло. Но зачем сейчас это вспоминать? У каждого народа на протяжении своей истории были драматические минуты, горестные. Так что же теперь им надо жить только воспоминаниями, оплакивая погибших, забывая о своей жизни? – Он искренне и безудержно доказывал, задавая вопросы, на которые и ей было нелегко ответить. – Почему, Вард, мы с тобой должны расстаться только из-за того, что случилось задолго до нашего рождения? В какой войне не гибнут люди?

Она не перебивала его. Только слушала. Где-то в душе и соглашалась с ним, хотя видно было, что на нее сильное влияние оказал ее отец.

– Мы с тобой разные. Мы не…

– Подожди, ответь мне на один вопрос. Когда мы с тобой встречались, ты об этом не думала?

– Нет, тогда нет. – честно подтвердила она правоту его слов. – Но я не знала кто ты.

– Хорошо, допустим, сейчас ты знаешь. И что я сильно изменился за эти сутки, что не мог найти себе места от пережитого? Что же со мной произошло? Я стал другим?

– Нет, но пойми, ты иначе смотришь на все. – слабо защищалась она, однако между ними уже выросла неизмеримо большая стена прошлого, преодолеть которую им обоим было не под силу. Они оба страдали, но даже это в сущности было ничтожным по сравнению с тем, что они должны были расстаться.

– Посмотри вокруг. Двадцатый век, а мы о чем говорим? Что за предрассудки? Мы любим друг друга. Это главное. Мы с тобой нормальные, цивилизованные люди… – но вот здесь судьба вновь подвела его, вложив в его уста не те слова.

– Нормальные? Ты говоришь нормальные? – она вдруг нашла точку опоры, которую начинала терять. – А хочешь, я покажу тебе ненормального? Я могу показать тебе сумасшедшего. Он тоже был нормальным. До некоторого времени. До того самого 1915 года, когда, как ты говоришь была война. Да, я знаю, была война турков с иноземцами, но ведь и было другое, чудовищное преступление, уничтожение моего народа, не в чем не повинных людей. Тебе этого не понять! С рождения ты получал иные понятия и знания, ты слушал другую историю. Я не думаю, что смогу тебе что-либо доказать. Единственное, что могу попытаться сделать – показать тебе, если ты, конечно, этого захочешь, великого армянского композитора. Он еще жив. Хотя лучше, если бы он умер. Никому я не пожелаю такой жизни. На его глазах истребляли армянский народ, к которому он принадлежал всем своим существом, начиная с грудных детей, которым отрезали ручонки и головы. Убийцы потешались, слыша истошные крики матерей. А он не смог вынести боль народа, не смог перенести увиденное, хотя на себе и не ощутил страха перед занесенным ятаганом. Он впитал в себя страдания своего народа, который находился на грани полного уничтожения. Его увезли из твоей страны. Нашлись порядочные люди, которые не могли предать забвению его необыкновенный талант. Имя его – Комитас. Не думаю, что тебе приходилось слышать о нем, но было время, когда его дарованию рукоплескала вся музыкальная Европа. Спроси меня, где он сейчас? – не дождавшись вопроса, она сама на него и ответила. – Он доживает свои дни в больнице Виль-Эврар. Знаешь, – она понизила голос.– Он был предан своему народу так же сильно, как и музыке, которую творил. А как он пел! Его голос – чистый и новый для Европы, разбивал все границы и расстояния. По всему свету разносились его грустные песни, в которых жила душа народа. В тот роковой год, когда он уходил со своим народом в неизвестность, имя которой смерть, его спас принц из Константинополя, он спас тело, но душу спасти было уже невозможно. Удивительным было бы то, если бы он не сошел с ума. Он жив сейчас… Ты даже можешь увидеть гения. Не сложно, к тому же ты врач. Будущий. – поправила она сама себя. – Но поймешь ли? Это главное. – она тяжко вздохнула.

Он смотрел на нее, пытаясь осмыслить услышанное, понять, разобраться, изменить, подыскивая нужные слова. Но она не дала ему времени. Глаза, такие любимые, заблестели от накопившейся влаги в уголках.

– Мне будет трудно не видеть тебя. Но я должна так поступить. Разрываться между тобой и совестью я не могу. Я хочу быть честной. Мне обидно то, что у себя на родине ты вряд ли узнаешь подлинную и настоящую правду, а значит мои слова окажутся пустым звуком для тебя. Кстати, мой отец родом из тех мест, откуда и ты. Всю его семью вырезали. Он уцелел только потому, что выехал в это смутное время из страны к родственникам жены в Париж. Все остальные погибли, но не в сражениях, как ты думаешь. Такова история, через которую я не могу себе позволить переступить…

– Она ушла, отец. Я хотел броситься за ней, вернуть, но понял, что это уже ничего не изменит. Я потерял ее. Я должен был смириться, забыть, но это оказалось выше моих сил. Что бы я ни делал, куда ни шел, на меня везде с осуждением смотрели ее глаза. Она ушла, но я не смог забыть ее, выбросить из сердца ее образ. Все, что мне осталось, это воспоминания. Я все рассказал вам, отец. У меня на всей земле нет никого ближе и роднее вас. Так что никакие деньги не помогут мне. А жениться на другой…

– Знаешь, нас раньше и не спрашивали. Я не себя имею в виду. У меня по-другому жизнь сложилась. После свадьбы молодые знакомились, ну а потом и привычка и любовь приходили, дети…

– Нет, отец, я так не хочу. Времена меняются. Вы должны понять меня. Я не хочу даже думать о другой.

– А как зовут твою девушку, сынок? – участливо спросил отец.

– Вард.

– Вард? – переспросил отец. – Красивое имя. Она, наверное, тоже красивая, раз ты ее так полюбил.

– Да, отец.

– Но насколько сильно твое чувство? Может встретишь другую и сердце забьется в груди, забудешь ее, забудешь все переживания. Все останется в прошлом?

– Нет, отец, мне не нужна другая. Поверьте. А она не доступна. – вздохнул Салех.

– Как знать, сынок, мир такой переменчивый, сегодня – одно, а завтра, глядишь – и все перевернулось.

– Она не пойдет против воли своих родителей и не мне осуждать ее. А я… Я через год уже приеду сюда. Вам не долго придется оставаться одному. Вы уж потерпите немного. Заберите расписку у Осман-бея и отдайте ему все деньги обратно. Вы всегда мечтали сидеть вечерами со мной вдвоем. Совсем скоро так все и будет. Нам вдвоем всегда хорошо было. Не так ли? – казалось, Салех не отца, а самого себя уговаривал поверить в сказанное.

– Ты не то говоришь, сын. Человек – дитя природы. Он не может изменить себя. Ему аллахом дано жить с семьей, с детьми. Иначе чего стоит его жизнь? Он должен след на земле оставить. Память человеческая – коротка, ты ушел из жизни -и тебя забыли, а вот когда у тебя будут дети, внуки, в чьих венах будет капля твоей крови, ты все поймешь. Да без семьи и без детей, нет смысла жизни. Ты еще обретешь счастье и вернешь себе радость. Молодой еще, все впереди. Столько девушек вокруг. Ты вот утром пойди к роднику, сам увидишь – стайкой бегут с кувшинами на плече – красивые, нежные, стыдливо пряча глаза. Любая из них за тебя замуж пойдет Ты сам и выбери.

– Я уже решил, отец. Не обижайтесь на меня. Мне не нужна другая. Даже не говорите со мной об этом.

– Но ты просто пройдись завтра. Столько красавиц увидишь, что глаза разбегутся. Может и дрогнет твое сердце. – пытался уговорить Салеха Канид.

– Нет, я не пойду, отец. – упрямо твердил сын. – Я и смотреть не хочу.

– Значит тебе только Вард нужна? Так тебя понимать надо?

Салех удивился тому, что отец так быстро запомнил имя девушки. – Да, только она.

Канид-ага, кряхтя, встал. – Уже поздно, сынок. Иди спать. Да и я устал что-то. Пойду, может удастся заснуть.

Салех подошел, поцеловал отца, пожелал ему доброй ночи.

Долго ворoчался в постели старый отец. Переживал за сына или искал удобное положение?

Долго не мог заснуть и Салех, взбудoраженный откровенным разговором с отцом и воспоминаниями. Но молодой организм нуждался в отдыхе и расслаблении, и вскоре нежным прозрачным покрывалом его накрыл сон. В вечерних сумерках теплого вечера было очарование покоя и благодати.

Утром следующего дня, как и все последующие дни каждый из них занимался своим делом. Один перебирал янтарные четки, другой чинил забор, поливал, копал землю в саду, повязав голову платком – летом солнце светило жарко. Только вечерняя прохлада и время ужина опять сводили их вместе. Каждый раз, когда Салех смотрел на Канида его сердце щемило от боли за отца. За последние месяцы разлуки, он совсем состарился, руки тряслись, пожелтело все в морщинках лицо. Только голова еще оставалась как всегда – ясной и светлой. В этот приезд отец все чаще хватался за сердце, ловя открытыми губами воздух, хотя сыну на бесконечные вопросы отвечал, что все уже прошло, но видно было, что старость брала свое, да и судя по всему, долгое одиночество было тому первой причиной. Это и не удивительно. Разве это легко выдержать долгую, холодную зиму в одиночестве? Как ему теперь оставлять отца одного? Что делать?

А над головой наливались соком зеленые яблоки, колыхались под летним ветерком листья фруктовых деревьев. Большой участок земли был в основном засажен деревьями. Это Салех несколько лет назад настоял на своем. Словно понимал, что в его отсутствии отцу будет тяжело смотреть за огородами, да грядками, а с садом все-таки хлопот было поменьше. Но и он, запущенный, требовал труда человека, его активного участия. Каждое лето, все отпущенное ему время, Салех проводил в саду, подрезая выросшие ветки, удобряя землю, делая прививки. Он любил эту работу, которая казалась ему не тяжелым трудом, но удовольствием.

Вечером, купив мясо, Салех готовил обед. На огне, пропитанная запахом дыма от сгоревших дров, сдобренная специями и зеленью, еда казалась особенно вкусной. Они оба все съедали и запивали горячим чаем. Но в последние дни Салех чувствовал, что отец стал больше нервничать, казалось, он хочет что-то сказать, но все как будто не решается. Только дрожащие руки выдавали волнение. Салех не расспрашивал, считал, если захочет, тот сам и расскажет. У них не было секретов. Они привыкли доверять друг другу.

Отец больше не заводил разговор о женитьбы, чему Салех был рад, т.к. любое напоминание приносило ему боль. Он старался в ежедневном физическом труде забыться, не вспоминать о прошлом, не думать о том, что его ждет по приезде в Париж.

Каждый вечер они, уютно устроившись под деревьями в саду, неторопливо беседовали, вспоминали прошлое, близкие им обоим эпизоды из детства, затрагивали вопросы политики. Отец интересовался отношениями между странами, но новости из Европы, Азии и Америки доходили сюда с некоторым опозданием, поэтому старик выспрашивал у сына все подробности. Много они говорили о Германии, которая вызывала некоторую озабоченность своим резким взлетом агрессивности и наращиванием вооружения.

– Не живется человеку спокойно, – как то сказал отец. – жадность и желание обладать миром, думаю, будут жить вечно, нарушая покой. Не понимают, что сами себя уничтожают. Но ты знаешь, сынок, после нашего с тобой разговора о твоей женитьбе, о Вард, которую ты любишь, я долго думал. Поверь, ни один отец не хочет видеть своего ребенка расстроенным.

– Да, отец, я даже жалею, что рассказал вам об этом. Я видел, как вы нервничали. Но я…

– Ты опять не то говоришь.-перебил его отец.- Думай всегда, прежде, чем сказать. Сегодня ты много работал. Устал, наверное. Но это хорошая усталость, поверь мне. Когда человек за дом свой взялся, он физически устает, но на душе у него хорошо становится. Верно ведь?

Салех кивнул.

– Дом – это место, где рожден человек, где он живет, спит, детей растит. Потом эти стены опорой в жизни станут. Нельзя часто переезжать с место на место. Теряется связь. Вот ты и крышу, слава аллаху, починил. Теперь не будет в дождь протекать. Дом такой же старый, как и я, ему тоже нужна человеческая теплота и участие. Всем это нужно. Ты в этот раз почти все сделал. Молодец, сынок. Но не об этом я хотел сегодня с тобой поговорить. Знаешь, я чувствую, мои силы на исходе. Мне даже кажется, что только твоего приезда я ждал, держался из последних сил, чтобы тебя увидеть. Кто знает, может в последний раз...- выдохнул с трудом отец.

– Не говорите так, отец. Мы нужны друг другу. Мы должны быть вместе. Хотите, я все брошу и останусь здесь? Не поеду никуда! Раз вы не едите со мной, тогда я останусь с вами. Для меня важнее ваше здоровье и благополучие.- искренне и с болью в сердце воскликнул Салех.

У старика от последних слов глаза влагой наполнились, но Канид сдержался и из-под полу – прикрытых прозрачных старческих век посмотрел на юношу.

– Ты останешься? Не поедешь? Ради меня? А как же твоя учеба?

– Не знаю, отец, – честно ответил Салех, – но для меня главное, чтобы вам было хорошо.

– И ты решил, что если останешься, то так все и будет?

– Наверное. – сказал Салех нерешительно. Он не понимал, к чему клонит отец.

– Нет, ты не прав, хотя, поверь, мне приятно услышать такие слова от тебя, но я никогда не позволю тебе это сделать. Так же, как я не хочу тебя привязывать к этому дому. Я думал, что твои корни здесь, но видно не всегда родительское чувство бывает верным. Ты должен идти своей дорогой, той, которую ты сам и выберешь. Главное, чтобы она была прямая и шла всегда в гору. Я думаю, ты это и без меня знаешь. Но сегодня я хочу тебе кое-что рассказать. Даже не знаю, поймешь ты все или нет – уж очень запутанная история, но ты все же постарайся. Может после этого я потеряю все, что у меня есть, но мне и так подошло время покинуть этот мир, а унести с собой такую тяжесть я не могу. –Он сделал длинную паузу, а потом негромко добавил:- Теперь уже не могу. Всю жизнь на меня давила горькая тяжесть воспоминания, но раньше помоложе был – справлялся, а теперь вот силы не те. – он замолчал.

– Отец, – не понял Салех, – о чем это вы? Что вы мне хотите такого рассказать? Если вам это тяжело, может и не надо? Зачем вам лишние волнения?

– Какая разница, сынок, день раньше, день позже. Ты только слушай внимательно, не перебивай, даже, если что-то не поймешь, потом будет понятно, не сразу, ведь я начну издалека. Мне трудно говорить, но я должен. У нас с тобой нет другого выхода.

Салех удивился – собираясь мыслями, отец весь дрожал от напряжения. Правая рука у него в последнее время все чаще переставала перебирать янтарные четки, прижимаясь к сердцу. Не жаловался отец, не хотел говорить сыну о болячках, но Салех и так все понимал, к тому же профессия врача обязывала, но на все его попытки помочь отцу, подлечить, заставить его пить таблетки, которые он привозил ему в каждый свой приезд, старик яростно качал головой. Он привык надеяться на природу и считал, что сколько кому отпущено, столько и надо жить – с природой, как и со смертью в прятки не играют. «Мы все гости на этой земле. Пришли для того, чтобы однажды уйти обратно» – любил повторять Канид.

Но главное, а Салех это чувствовал, у отца не было желания цепляться за жизнь, как это делали многие, понимая, что отпущенного им времени становится катастрофически мало. А ведь стоит только немного ослабить вожжи бегущего коня, как он остановится.

Медленно угасала свеча жизни, едва теплилась в поникшем маленьком теле, отсчитывая последние часы, минуты, секунды. Не каждому дано знать свой последний день на этой бренной земле, лишь только некоторые, отмеченные особой печатью всевышнего, предчувствуют свой конец, а иначе жизнь потеряла бы свой смысл.

Канид действительно издалека начал свой рассказ, устремив взгляд в стену дома. Казалось, там он черпал энергию, не видя внимательных глаз сына, не замечая его присутствия.

– Ты родился на этой земле чуть больше двадцати лет назад. Обстановка в стране была напряженной. Шатко сидел на троне без опоры Абдул-Гамид. Понимая, что власть медленно ускользает из рук, он решил хоть как-то усилить свое могущество. Играя на фанатизме своих починенных и пытаясь объединить их, Абдул-Гамид начал с уничтожения армян, под видом смены религии. Но вскоре рухнул трон под ним и на смену к власти пришли младотурки. Они и продолжили, а точнее завершили начатое дело кровавого Абдул-Гамида...

Салех внимательно слушал отца. Как никогда эта тема была ему сейчас очень интересна. Не зная достоверно, что же произошло в те далекие времена, когда он только появился на свет, он хотел бы узнать побольше. Канид продолжил свое повествование, говоря не столько сыну, сколько самому себе:

– Они составили план полного уничтожения армян и день за днем осуществляли свои злодеяния. Потом их осудили, приговорив к смертной казни, но это было потом, а в том далеком 1915 году выселялись поголовно все армяне с обжитых мест и угонялись в безлюдные, безжизненные пустыни. Сначала им приписывали неподчинение властям, вольнодумие, измену, но на самом деле виной их была только религия. Армяне не захотели принять другую веру, не захотели стать рабами в доме, в котором выросли. Многие из них были заняты в высших сферах, занимались торговлей, лечили, строили, приносили доходы своей стране. Но это не остановило младотурок и на этой земле было совершено страшное преступление.

– Так, отец, значит это все правда? – воскликнул Салех, вскакивая со своего места-Значит Вард была права? Хотя, какое имеет значение и что от этого изменится? Говорите, отец, вы хотите еще что-то сказать, но думаю, главное для себя я уже узнал.

– А ты слушай, может еще что узнаешь. Я чувствую, сынок, что это может быть наш последний разговор, -задрожали бледные старческие губы, -потому подробно хочу тебе все рассказать, чтобы вопросов не было, потом. Ведь некому будет тебе ответить. Дай мне договорить, неперебивай.

– Хорошо, отец, я не буду мешать.- согласился Салех. Он сел, прислонившись спиной к дереву.

Тихо стучали четки. Незатейливым языком рассказчика оживала история с длинным повествованием.

– И вот в такое время, в марте 1915 года, моя жена родила сына. Оживала природа, а с ней и мы радовались, глядя на него. Он, как и все дети в положенное время спал, ел, плакал. Мы жили своим маленьким миром. Все разговоры были о нем, все мысли, дела, все неотрывно было связано с ним. Маленький, со сморщенной при рождении кожей, он больше напоминал старца, чем младенца, но с каждым днем разглаживалось лицо, полнели ручки, ножки, словно перетянутые веревочкой возле локтей и лодыжек. Я прижимал его к себе, вздыхая необъяснимый аромат ребенка – смесь молока и детского тела.

Я готов был всю жизнь носить его на руках, чувствуя его тепло. Самое дорогое у человека – его ребенок, его кровь, его продолжение. С его появлением на свет тревога и ответственность за здоровье становятся едва ли не навязчивой мыслью. Чем бы я не был занят – душа моя ликовала, когда я вспоминал, как он, пусть неосознанно улыбается, произносит ничего не значащие пока звуки. Когда он плакал, я выхватывал его из рук жены, а она лишь украдкой улыбалась, видя мое состояние.

– Отец, – вновь не выдержал Салех, – Почему вы все время говорите «он»? Я не совсем понимаю.

– Я же тебе сказал, слушай. Вопросы потом задавать будешь, если я успею на них ответить. – сказал Канид. И добавил: – Знаешь, мои силы иссякают. Дай мне договорить. Не мешай.

Салех извинился и замолчал. Канид помолчал несколько минут, собираясь мыслями и продолжил свое повествование.

– Так день за днем прошел месяц, потом еще один. Я торопил время, мечтая увидеть сына крепко стоящим на ногах. По себе знал, что значит расти без родителей.

О том, что творилось вокруг, я слышал, но не особенно задумывался. Все чаще люди говорили о политике, о планах правительства, о грабежах и убийствах, но все казалось таким далеким, а потому не реальным. Слухами полнились дома. Мы узнавали, что из многих деревень изгонялось армянское население. Верилось в это с трудом. Да и если бы это касалось только одной семьи, ну двух или группы бунтарей. Людей выгоняли из домов, не разрешая ничего брать с собой. Приводили слова их бога- Иисуса, словно в насмешку – берите то, что сможете унести. А что могли брать слабые женщины, кроме своих детей? Я не был глухим или слепым к происходящему, но что я мог сделать в одиночку, да к тому же рождение сына закрыло мне глаза на все остальное. Я и на работу в соседнее село уходил вздыхая. Там учил мальчиков грамоте, письму. Зачастую там же и оставался ночевать. Ну а если нет, возвращался домой, выбирая путь покороче.

В тот день… – он замолчал на минуту, и вздохнув, продолжил, – в тот день мне навстречу шли плача и причитая, в окружении вооруженных жандармов, люди. Я хотел подойти, чтобы спросить – какое же злодеяние все они могли свершить? Ведь там были только женщины и дети, старые и молодые. Неужели и в нашем тихом месте был получен приказ о выселке армян? Получается, что везде такое творится…

Я ушел, а они продолжали свой путь по дороге, ставшей для них последней, тщетно взывая глухих к состраданию.

-Ах, знал бы я, что ждало меня дома, там, куда я так торопился…-Канид повесил голову на грудь. Воспоминания оказались тяжким испытанием.- Жена металась на кровати. Вся пунцовая от высокой температуры, она то теряла сознание, то приходила не надолго в себя. Но мой ребенок, мой сын… – вздохнул поглубже Канид, опять схватившись за сердце, – мой ребенок бездыханный лежал на полу. То ли жена в беспамятстве столкнула его, то ли сам перевернулся и упал, ударившись головкой – то ведал аллах.

– Как же так, отец, – вновь не выдержал Салех, ведь вы же говорили…

Но старый Канид, не слыша возражений сына, тихо продолжал. Казалось, он и сейчас находится в том времени, о котором говорил. Воспоминания окутали его прозрачным облаком, усыпили, перенесли в то далекое прошлое, давая возможность еще раз пережить, осмыслить и прочувствовать случившееся.

Удивленно смотрел на отца Салех, ничего не понимая.

– Это был первый случай в моей жизни, когда я хотел умереть и был так близок к смерти. Я кричал, пытался оживить его, но тщетно. Неподвижное и уже остывшее тело моего мальчика не могло оживить никакое чудо. Ругал и винил я только себя, хотя в чем была моя вина – не знаю. Мое горе было беспредельно.

Сколько радости и счастья доставлял он своим существованием, сколько надежд было связано с ним и все так быстро и неожиданно оборвалось. Я был один во всем мире со своей болью и отчаянием. Я сходил с ума. Жена стонала, приходя в себя. Она еще ничего не знала, а я уже испытал ужас потери, я чувствовал его на губах, в душе, на сердце.

За окном начинал накрапывать дождь, стекая тонкими ручейками по стеклам. Погода скорбела со мной, тихо оплакивая мою утрату, но никто не мог мне помочь. Не родит больше жена, а значит мне суждено было видеть впереди только одинокую старость, не скрашенную суетой детей и внуков.

Эта ночь была страшной. Сквозь раскаты грома я слышал визг кошек, да лай бездомных, одичавших собак. Как мне хотелось разбить свою голову, чтобы не мучиться. Я потерял самое дорогое, зачем мне было жить? Чем, какой радостью я мог бы заполнить свое бездетное, бессмысленное проживание? Аллах дал, аллах взял, надо бы молчать, не гневить его, но мне было очень тяжко, я не мог так просто смириться с потерей. Мое существование дальше было бы мучением. Отравленные воспоминания не дадут покоя и утешения. От мыслей я уходил в себя и отрешенный ничего не видел, не понимал.

Сколько я так просидел? Не знаю. Сквозь замутненное сознание услышал возле двери странный шорох, затем как будто что-то упало. Я не встал, не посмотрел. Мне все происходящее в мире было отныне безразлично. Этот мир уже был не для меня. Так мне казалось до тех пор, пока я не услышал детский писк. Я вздрогнул и посмотрел на жену. Она лежала неподвижно, лишь поднималась и опускалась грудь от тяжелого дыхания. Рядом лежал мой мертвый ребенок. Я сжал голову, но опять вполне отчетливо услышал писк.

Это было выше моих сил. Неужели мне все кажется, а может у меня начался бред? Может мое больное воображение продолжает издеваться надо мной? Но вскоре писк перешел в реальный отчаянный крик. Я в ужасе вскочил с места и ничего не понимая, стал ходить по комнате быстрыми шагами, но стоило мне приблизиться к двери, как крик становился все более слышным. Я попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Я надавил сильнее и дверь стала медленно отворяться, представляя моим глазам не менее страшную картину, чем я имел. На крыльце лежала мокрая от дождя женщина, а у нее на груди шевелился, выбиваясь из пеленок ребенок. Я смотрел на него, только смотрел, не веря, что другие дети могут жить, когда моего уже нет. Все вокруг казалось сном, невероятно страшным и жестоким. Я не мог сдвинуться с места. Окаменел, но детский писк продолжал разрывать мне душу. Мне казалось, что это кричит мой собственный сын. Я так не хотел верить в его смерть, верить в то, что он не дышит, что не будет больше смеяться, улыбаться или даже плакать. Пусть бы он плакал целыми днями, я бы все вынес…

Но шумел, пыхтя чужой ребенок. Он уже перестал плакать и только тихо попискивал, суча ножками, пытаясь сбросить тряпки, стеснявшие его. С каждым разом он разворачивался все больше. Когда пеленки упали, он согнул ножки в коленях, засунул руку в рот и замолчал. Это был мальчик. Мои глаза, до этого бесчувственные ко всему происходящему, стали с жадностью его осматривать. Дотронуться до него мне было страшно. После того, как я держал в руках мертвое и холодное тело своего сына, я боялся прикоснуться к этому ребенку. А он безмятежно сосал свою руку и разглядывал меня своими большими, чистыми глазами.

Я смотрел на него, а перед глазами быстрой чередой проходила вся моя жизнь, останавливаясь мгновениями на самом памятном.

Еще будучи не женатым, я мечтал о сыне. А когда женился, то только об этом и думал. Хотел иметь трех сыновей и когда подошло время жене в первый раз рожать я нервничал и мучился, наверное, не меньше, чем она. Побежал к соседке. Та по моему виду все поняла и ничего не спрашивая, побежала куда надо. Вскоре она вернулась, а следом медленно вперевалку приплелась на кривых, словно сабля ногах, старуха. Неторопливо подошла к жене, что-то сказала, что-то услышала в ответ и пошла кипятить воду. Все делала размеренно и спокойно, словно ничего особенного и не происходило. Я ждал за дверью, надеясь быстрее услышать долгожданный детский крик, понимая, что в этот миг в мир войдет мой ребенок. Но пока были только слышны крики моей жены. Они были надрывные. В тяжких муках рождается человек, причиняя неимоверные страдания и боль своей матери. Может потому дети так нам дороги?

Обычно женщины рожали тихо, прикрывая потной ладошкой рот, никто не слышал их криков. Так было принято. А утром радостная весть облетала соседние дома – такая то родила сына или дочь. Если сына – с радостью говорили – на все воля аллаха, будь он трижды благословенен. Если дочь – разводили руками и, опустив глаза, добавляли – девочка родилась. И хоть считалось, что дочь – стена чужого дома, все равно рождение ребенка было радостным событием.

Скоро и у меня должен был родиться ребенок. Но проходило время, а столь долгожданного писка все не было. Соседи покачав головой проходили мимо.

Прошли сутки. Женщины, которые пришли помочь повитухе, уходили, понимая свою беспомощность и ненужность. Уходили, тихо и незаметно, опустив головы и стараясь на меня не смотреть. Не выдержав неопределенности, я вошел в дом. Жена уже почти не кричала. Обессиленная, лишь слабо стонала, судорожно сжимая пальцы. Опухшее от слез глаза едва открывались. Лоб был в испарине, а разметавшиеся по подушке волосы образовали черный зловещий полукруг, сливаясь с потемневшим и искаженным от боли лицом. Сквозь щелки глаз она увидела меня и стала еще больше стонать. Мне показалось, что она тронулась умом – таким странным был временами ее взгляд. Возле нее сидела кривоногая старуха. Суровым лицом, готовым лопнуть от напряжения, она повернулась ко мне, не говоря ни слова. Судя по всему, надежды на хороший исход не было. Аллах крепко держал меня в своих руках. Исступленно бормоча про себя хвалу всевышнему, я молил его о снисхождении ко мне, о благосклонности, продолжая думать о том, что же делать дальше. Но что надеяться? От кого ждать помощи? Главное, время было против нас. Я с каждой минутой терял ребенка и жену. В чем был мой грех, что аллах меня так наказывал? Я и так в жизни ничего не имел, а сейчас должен был лишиться и последней надежды.

– О, аллах, – слабо спорил я с ним, – ты можешь творить добро, в твоей власти вся наша жизнь, с ее бедами и радостью, с горечью и надеждами. Но почему ты не видишь то, что творится на этом свете? Почему многие праведные, честные люди обречены на жалкое влачение, работая не покладая рук, тогда как другие проводят жизнь в развлечениях, утехах, в праздности, не желая замечать бедное существование живущих рядом. Это разделение всегда вызывало озлобление и зависть, отсюда и пошли людская вражда, когда брат шел против брата, а сын поднимал руку на своего отца. Из поколения в поколение передавались твои заветы, а с ними продолжали жить людские пороки. Ты не видел отчаяния обездоленных, тех, которые может быть более других молили тебя о снисхождении. Их жизнь, словно язва на теле не залечивалась, а гнила, распространяя зловоние. Не внимал ты их мольбам, не трогала тебя их участь, ты был слепым и глухим, так же, как и сейчас ты не видишь моего отчаяния, моих страданий. Я не попал в число счастливчиков, отмеченных твоей благосклонностью. Тяжко начинал свою жизнь с малолетства, надеясь на свою голову и мозоли на руках. С рождения, привыкнув жить тобой, отдавать тебе все свои мысли, сердце и душу, мечтал, умерев, оказаться к тебе поближе. Но почему сейчас ты не хочешь мне дать возможность почувствовать ту великую радость, ради которой живет человек на земле? Ведь я испрашиваю ничтожную малость. Каждое живое существо, которой ты даровал жизнь, должно иметь свое продолжение. Но ты отвернул свой взор от меня, ты лишаешь меня счастья, веры в тебя, в твое величие, в твое всемогущество, обрекая на вечные сомнения…

Я терзал себе душу. Но что мне было делать? На что надеяться? К кому идти?

Вдруг вспышка света озарила меня. Я вспомнил, что неподалеку от меня живет один доктор- Арам-эфенди. Всегда встречаясь, он приветливо здоровался, спрашивал о здоровье. Да и о чем другом он мог меня спрашивать? Так может мне пойти к нему? Но поможет ли он?

Я знал, что он учился в Европе, знал несколько языков. Закончив свое образование, вернулся в отчий дом, женился, у него росла дочь. Он остался здесь, занимался врачеванием и довольно успешно, как я слышал. Единственное, что меня смущало – это то, что он мужчина, к тому же армянин. Я сам мог закрыть на это глаза, но что скажут мои соседи? Что же мне было делать? Ждать, пока умрет жена? Ведь повитуха в беспомощности своей только разводила руками.

Салех, сынок, -тяжело выдохнул уставший Канид, словно желая сделать маленькую передышку, переводя дыхание.-Я тебе никогда не рассказывал о своем детстве. Я и сам старался реже о нем вспоминать. Я был единственным ребенком. Мать умерла, когда мне было 3 года, а отец… – он вздохнул, – отец, не поделив землю, затеял драку с соседом. Тот, в порыве гнева и злости, каждый считал себя правым, ударил отца камнем по голове. Он сначала лишился зрения, а вскоре и рассудка. Был тихий, молчаливый. Я так и запомнил его – сидящим в углу и слепо смотревшим в одну точку. Вот таким было мое детство. Я сам уже в шесть лет должен был думать о наступающих холодах, заготавливать впрок дрова, сено для скота, продукты для нас. Молол пшеницу, пек хлеб, готовил себе и отцу нехитрое варево. Даже латал старые штаны и рубахи, которые мне из жалости давали соседи. А еще надо было платить налоги, в одиночку пахать весной землю. Волов у нас не было, да и зачем они нам, если я был за них.

По соседству с нами жила пожилая одинокая женщина – то ли ассирийка, то ли армянка. Она зарабатывала себе на жизнь тем, что шила и вышивала скатерти, салфетки, платья, простыни и наволочки, а делала она это чудесно. К ней приезжали с заказами из городов и близлежащих сел. Она жалела меня и нередко, подкармливала, как могла. Я никогда не забуду вкуса теплых масленных лепешек, которые она пекла и меня угощала! Наспех сполоснув руки, я тянул их, чтобы скорее схватить со стола сыр, масло, варенье, но она мне говорила: «Подожди немного, потерпи. Я знаю, как ты хочешь есть, но сначала надо поблагодарить всевышнего за его доброту. Не забывай об этом никогда. Будь добрым, не причиняй боль людям, не обижай невинных, подай голодным, помоги немощным, дай приют бездомным. Запомни, бог на небесах, он все видит, он заботится о каждом из нас.»

Но об этом ли я думал? Я только торопил секунды, чтобы быстрее заполнить свой желудок вкусной едой. Иногда она давала мне маленькие, как пуговички разноцветные конфеты. Ты не поверишь, но их вкус и сейчас у меня на языке. Наверное, это были самые светлые моменты в моей памяти. Ведь ничего другого у меня и не было, кроме работы днем и ночью.

Потом, когда я вырос, после смерти отца, меня забрали в армию. Когда через несколько лет я вернулся, то узнал, что ее убили. Мальчишки-подростки, позарившись на ее богатства, залезли к ней домой и убили. Я так и не узнал где покоятся ее останки. Она заменила мне родителей, дав самое главное – еду и доброе слово. Она научила меня быть благодарным… – не закончив фразы, Канид-ага замолк, прикрыв глаза. Неужели заснул?

Салех, увлеченный повествованием, понял, что главного он еще не услышал, то, ради чего отец и начал этот длинный сказ. Слабым становился его голос, да и сам старик сгорбился от усталости, сник совсем от вновь пережитых воспоминаний.

– Пусть поспит. – подумал Салех с жалостью глядя на исхудавшее тело. – Не буду тревожить. Откуда у него вообще нашлись силы столько говорить. Так подробно рассказывает, все так хорошо помнит, словно вчера произошло. Хотя я многое не понял. Странная история.

Проходило время. Канид-ага не шевелился. Страшная мысль промелькнула у Салеха. Не слышно было даже такого шумного прежде старческого дыхания. Он осторожно дотронулся до отца, намереваясь взять его на руки, чтобы перенести в дом, но худые морщинистые руки всколыхнулись и дрожа повисли в воздухе.

У Салеха защемило сердце. – Нет, я его больше не оставлю. Он не выдержит. Конечно, все время один был. Удивительно, что он еще держался. Жизнь в нем еле теплится. Но что же мне придумать? Как дальше жить? А учеба? Отец ведь не перенесет такого путешествия со мной, но и одного я больше не оставлю его.

– Салех, сынок! – тонкий голос разрезал тишину вечерних сумерек.

– Я здесь, отец, я рядом. Я с вами. Не волнуйтесь.

– Салех, сынок, она пришла! Ты держи меня. Крепче! Я вижу ее. Вот она – идет и смеется. Она знает, что мое время на этой земле закончилось. Она все знает, вот и пришла.

– Вы о ком, отец? – удивился Салех, оглядываясь.

– Ты не видишь ее, мой мальчик. Она и раньше часто приходила, но я просил ее подождать. Дай, говорю, сына увидеть, потом забирай. Пришла, а ведь мне так много еще надо тебе сказать. Ты ничего не знаешь, а кроме меня… кроме меня никто тебе ничего не скажет. Торопит она меня. Каждому свое. У нее своя работа, у нас своя. Без меня не уходит, одной ей, видать неймется.

Салех понял, что отец о смерти говорит. Он последние дни часто намекал на свой близкий конец. Но отмахивался сын от навязчивых мыслей старика. Не верил, что можно увидеть ее и знать свой последний час. Вот и сейчас – кто знает, может задремал, вот ему и привиделось, как и все, что рассказал он ему. Ведь не было у отца больше детей. Он, Салех, был единственным. Ни до, ни после, у отца с матерью не было детей.

– Салех, прогони ее… или нет, скажи, пусть до утра подождет, если ей так не терпится. Хотя бы до утра. Это будет последняя отсрочка. Я не буду больше просить. Я успею! До петухов, скажи, до первых петухов. А с рассветом, как начнет светать, вот пусть и приходит. Я сам пойду. Ты …скажи ей все, сынок. Скажи, Салех… – отец расширенными глазами смотрел вглубь сада.

– Успокойтесь, отец. – пытался уложить Салех старика, чтобы тот выспался. – Отдохните.

– Ты не успокаивай меня, уже не долго мне отдыхать здесь. – торопил его Канид. – Скоро там отдохну, где для всех аллах приготовил вечный покой. А ты иди, скажи ей, что я прошу до утра подождать. Ты слышишь меня?

Видя упрямство и настырность старика, Салех уступил, не стал настаивать на своем. – «Не дай бог, еще удар получит. Так разнервничался, разволновался.» – Он встал и пошел вглубь сада. Была теплая тихая ночь. Мягкий летний ветерок приятно обдувал лицо. На свет от старой лампы летели жучки, издавая тонкий, едва слышимый треск. Полумесяц луны с перевернутыми рожками виднелся сквозь зелень фруктовых деревьев, слегка освещая землю и бросая корявые тени, больше похожие на диковинных зверей. Салех вернулся к отцу.

– Я ее попросил, отец. – заверил от старика, взяв на душу грех от сказанной маленькой лжи, но не желая заставлять нервничать отца.

– Хорошо, а теперь… приготовь мне чай. Только поторопись. Мне… мало времени отпущено… Она не захочет больше ждать… Иди, сынок, иди.

Пока Салех кипятил воду, он все думал о странностях, происходящих с отцом. Раньше этого не замечал. Что это – возраст отца дает о себе знать? А может собственная трагедия обнажила нервы и позволила острее почувствовать боль близкого человека?

– Он все время говорит о смерти. Но как ее можно увидеть? Кто может знать – когда она к кому явится? – думал Салех, жалея отца. Тот все время держался за сердце, словно боялся, что оно раньше времени не выдержит. – Ну почему не хочет выпить лекарство? Я столько ему привез в этот раз. Хотя, разве только в этом дело? Не каждому по плечу выдержать такое долгое одиночество, которое выпало ему. Я приезжаю только летом, а всю длинную, скучную зиму вот уже который год он проводит один. Сколько вечеров сам с собой разговаривал? Но он никогда не жаловался, держался бодро. Что же так сильно подкосило его?

Чай был готов. Салех отнес и поставил перед отцом маленький пузатый чайник и две пиалы. Старик не изменял своим привычкам, как всегда пил только кипяток. Сколько сын его предупреждал, доказывал, но все было тщетно. Отмахивался, как от назойливой мухи: «Всю жизнь пил. Поздно менять привычки, сынок.»

В этот раз Салех не стал ничего говорить, а отец пил, едва переводя шумное дыхание, отхлебывал глоточками обжигающий губы и душу крепкий чай.

– Может кофе сварю, отец? – спросил он.

– Нет, мне только горло смочить… Вот допью и …скажу тебе все остальное, а потом… Ты не переживай потом. Не плачь из-за меня. Люди смертные. Ты врач, это знаешь лучше меня. У нас у всех одна дорога. Судьбы только бывают разные. Мне давно уже туда надо было, да все тебя ждал, жалел… Поднять хотел. Не мог бросить, как тогда… – он отхлебнул вновь, отставив пиалу, на дне которой оставался чай янтарного цвета, потом снова поднес ко рту, допил остальное, а капельки смахнул на землю.

– Спасибо, сынок. Уж очень пить хотелось. Горло пересохло. Теперь смогу и досказать. Долго говорить буду, а ты слушай, внимательно слушай, не пропускай ни слова, чтобы потом не пожалел… Как обещал ей – до петухов, успеть надо… – он шумно выдохнул и продолжил.

– Я решил пойти к доктору Араму-эфенди. Что было делать? Может хоть он поможет? Я знал, понимал, на что иду, но оставлять все, как есть не мог. Ночь уже переходила в утро, когда я прибежал к нему. В его доме горел свет. Я постучался и как только он отворил мне дверь, стал говорить, перебивая сам себя, рассказывать о жене, которая вот уже двое суток не может родить, о ребенке, но тут только до меня дошла обстановка, царившая в доме. Обхватив обеими руками огромный живот, из угла в угол ходила его жена, едва сдерживая крик боли.

Во мне все было оборвано. Я почувствовал громадную пустоту в душе и не оглядываясь, повернулся, чтобы уйти, но доктор не дал мне до конца почувствовать свою обреченность.

– Канид, куда же ты? Разве не за мной ты пришел? Или тебе уже не нужна моя помощь? – услышал я его спокойный голос. – Значит, говоришь, женщины пришли и ничего не смогли сделать? Тогда надо торопиться, поверь мне. Повитухи они довольно опытные, но раз и они опустили руки, значит непростой случай. Подожди только, мне надо собраться.

Его жена испуганными глазами смотрела на мужа. Ничего ему не сказала, он сам подошел к ней, обнял и не стесняясь меня, поцеловал.

– Дождись меня. Я постараюсь быстро вернуться. Пойми, ей тоже больно и очень плохо. Надо помочь. – Он подошел к столу, накрытому чистой белой тряпкой и приподнял ее. Там лежали вата, бинты, инструменты в металлических коробках. Он разделил все приготовленное на две части. Одну оставил, а другую завернул и сложил в свой небольшой чемодан. Жена тревожно смотрела на него. Оправдываясь, он добавил: «Если он пришел, значит без меня не обойдутся. Ты же понимаешь.»

Я с трудом верил в происходящее. Арам-эфенди вышел, закрыл плотно дверь и негромко, но властно сказал: «А теперь давай по самой короткой дороге и побыстрей. Мне надо везде успеть.»

У нас под ногами хлюпала мартовская грязь. Ветки деревьев и кустов били по лицу и рукам, но я не замечал ничего. Со мной рядом бежал доктор, иногда опережая. Он торопился не меньше меня. Я верил ему. В эту минуту он был моим богом, только он.

Дома, рядом с женой сидела все в той же безучастной позе повитуха. При виде нас, она закрыла лицо платком и выбежала. Я понимал, что утром все будут знать, что помочь моей жене родить ребенка пришел армянин. Любой правоверный это сделал бы тихо, чтобы никто не узнал, но у меня уже не было выбора.

Жена лежала с закрытыми глазами и стонала. Казалось, что от боли она потеряла способность понимать. Стон переходил в жалобный плач. Она кусала до крови свои руки, пальцы. Она еще не видела нас. Арам-эфенди положил свой чемодан, затем вытащил вату, смочил ее раствором из бутыли и протер свои руки, предварительно хорошо вымытые с мылом. Когда он заговорил, она сначала испугалась мужского голоса и закрыла рот ладошкой, но от повелительного голоса доктора, который успокоил ее, советуя выполнять все, что он скажет, приумолкла.

Я вышел за дверь. Ходил по саду кругами. Сколько кругов прошел? Я уже потерял счет, когда услышал тонкий писклявый крик ребенка…Крик моего ребенка...

Кто поймет мое счастье? Земля поплыла под ногами. Я боялся зайти в свой дом.

Вскоре Арам-эфенди сам вышел и, улыбаясь, сказал, вытирая руки: «Поздравляю, у тебя сын родился.»

Я готов был кричать, я знал, что так и будет! Но он продолжил: «Слушай меня внимательно – береги сына. У твоей жены больше не будет детей. Зря ты меня не позвал раньше. Ты мог и ее и сына потерять. Еле родила она. А сейчас ей покой нужен, много крови потеряла напрасно. Но ты не расстраивайся, мальчик крепкий, хороший. Палваном будет.»

Доктор засобирался, предварительно сделав несколько необходимых распоряжений. Я хотел пойти его проводить, но он похлопал меня по плечу, посоветовав не оставлять жену: «Ты дома ей больше нужен, а я сам понимаешь, спешить должен.» Он ушел. Я, затаив дыхание, вошел в дом. Жена лежала с закрытыми глазами. Я решил, что она спит, но услышав шаги, она устало посмотрела на меня. Вымученная улыбка на бескровных губах казалась неживой. Рядом лежал завернутым мой ребенок…

Спустя пару недель я встретил Арама-эфенди. Он первый увидел меня и поздоровался, спрашивая о жене, о ребенке.

– Слава аллаху, уважаемый, если бы не ваши руки… Я уже отчаялся…

– Пусть все плохое позади останется. Да, кстати, – тут и он разулыбался, – у меня ведь тоже в ту же ночь мальчик родился. Я везде успел! Что скажешь?

Мне стыдно стало, ведь в суматохе собственных волнений я забыл об этом.

Волей рока эта наша встреча оказалась последней. Мы больше никогда не встречались с ним. А всевышний все-таки отнял у меня моего сына…

Это была страшная ночь. Когда на пороге дома я увидел женщину без сознания с ребенком, который копошился в тонком одеяле, мне показалось, что аллах смеется надо мной! У меня тряслись руки. Я понимал, что должен был что-то делать… Ведь даже животные выхаживают чужих осиротевших детенышей. Но только я нагнулся к ребенку, как пеленка, прикрывавшая лицо его матери упала. Я увидел… – старый Канид сделал паузу. Руки быстрее стали перебирать янтарные старые стершиеся четки. – Я увидел лицо, заставившее меня содрогнуться, похолодеть от ужаса. Это была жена Арама-эфенди. Значит это его ребенок. Но как же она попала сюда? Значит беда не обошла их стороной. В эту минуту я презирал весь род человеческий. Что же творится на земле?

Я схватил ребенка, который уже освободился от всех пеленок и тряпок, оставаясь в одной короткой мокрой рубашке и отнес в дом. Куда его положить? На кровати рядом с женой, которая в бреду стонала и выкрикивала, лежал мой мертвый ребенок. На его место я и положил живого ребенка, а своего уже ни в чем не нуждавшегося положил на коврик, сплетенный женой. Потом перетащил в дом жену доктора. Она все еще не приходила в сознание.

Чья рука могла подняться, чтобы причинить боль и страдание этой семье? Кто же отправил ее в такой ужасный путь? И где же ее муж, который позволил этому свершиться? От всех вопросов меня отвлек плач ребенка. Я дал ему воды, снял с него мокрую рубашку, одел в то, что нашел дома и покачал на руках. Вскоре, согретый теплом моих рук, он заснул.

Я вышел на крыльцо. Черными квадратами на меня смотрели окна домов. Соседи спали. Мне надо было поговорить с кем-нибудь, иначе я бы сошел с ума. Я подошел к дому Карима и постучал. Удивленный и заспанный, он выглянул в окно. Я не стал ему ничего говорить о том, что произошло у меня. Только попросил немного хлеба, сказав, что жена болеет, а дома нет ни крошки. У меня не было сил, а он, не чувствуя и не видя в темноте моего состояния, стал говорить мне шепотом:– Слушай, сосед, как хорошо, что ты пришел. Ты посмотри, что творится, а?! Ты уже знаешь?

– Ты о чем, Карим? – я решил, что он знает все, что произошло у меня дома, но он говорил о другом. Он стал рассказывать о том, что во всех вилайетах получен приказ о немедленном изгнании армян. Два дня назад их всех собрали возле церкви, а потом, прочитав приказ, увели.

– А куда? Меня не было несколько дней дома и я ничего не знаю.

– А кто знает. – пожал он плечами. – Мы кто, чтобы нам об этом говорить. – Но тем не менее он стал мне рассказывать о том, что сам слышал от соседей или от родственников.

Ночь была тихая, прохладная. Только начинал шелестеть дождь по листьям, освежая воздух, да остужая мою пылающую душу. Я стоял и слушал его. То, что он мне говорил, бросало меня в дрожь. Я соприкоснулся к горю, стал волею случая сопричастен ему. Я почувствовал это тем более остро, что испытал на себе самую страшную трагедию – потерю своего единственного ребенка. Мне казалось, что я видел глубочайшую бездну, в которую падал, потеряв желание жить. Чужое горе и боль, такие же обнаженные и острые, остановили мое падение, защитили мой разум от помешательства. Потеряв своего сына, я в тот момент понял, что не смогу отдать в руки слепой разъяренной толпы невинного ребенка, отдать на заведомую смерть. Я не мог представить, что и его глаза, такие чистые должны закрыться навсегда, пусть даже во имя аллаха. Ведь он родился не христианином и не мусульманином, он родился маленьким человеком, даже без имени. Он должен жить. Я говорил сам себе, не слушая соседа:- «Я не хочу предавать его. Пусть осудят меня те, кто жаждет его крови, кто посчитает за честь и отвагу лишить его жизни. Я не отдам его в руки убийц. Я спасу их обоих. Ведь это его послал мне всевышний, чтобы сделав добро, я не сошел с ума от собственного несчастья.»

По крышам начал сильнее стучать дождь, остужая мою душу…

Но когда я услышал крик…Он и сейчас звенит в моих ушах. Это был крик ужаса, отчаяния, это был зловещий крик смерти. Я уже на бегу крикнул соседу, что жена, наверное, проснулась. Я бежал, надеясь успеть. Капли дождя или слезы стекали с лица… Рывком отворил дверь…

Женщина с моим ребенком на руках лежала на полу мертвая. Я бросил хлеб и подбежал к ней, но было поздно. Ее руки крепко держали остывшее тело моего сына.

– О, аллах, ну почему она приняла его за своего? Почему не пригляделась, не осмотрелась? К тому же влажное от дождя детское одеяло упало с кровати, накрыв моего ребенка. Что творится? Сколько надо было и ей пережить в эту ночь? Она не вынесла последнего испытания злой судьбы. Потеряла все и не смогла выжить. Я до сих пор слышу этот крик. Я долго винил себя. Она умерла напрасно, не зная истины. Судьба убила ее моими руками.

От ее крика зашевелилась жена. Вот-вот глаза откроет. Что мне было делать дальше? Я не мог бросить ребенка на произвол судьбы, но меня страшила мысль, что жена, узнав обо всем, не захочет растить в доме чужого ребенка, тем более христианского. Я не сомневался в этом. Да и то, что правительством запрещалось давать приют армянам, независимо от пола и возраста, убеждало меня в том, что я должен скрыть ото всех правду. Я не смог оплатить доктору за его доброе дело, я не смог помочь его жене, так я может смогу помочь его сыну? Эта женщина пришла в мой дом, вверив мне свое сокровище и я не должен был обмануть ее и предать.

Пока не проснулась и окончательно не пришла в себя Айше, я вынес во двор сначала тело сына, завернутое в мокрое одеяло, а уже потом вытащил тело женщины и бросился обратно в дом. Жена открыла глаза и смотрела, наклонившись на ребенка, который в эту ночь наконец-то обрел покой и тепло. Он лежал и посапывал во сне. Иногда на губах появлялась улыбка, но тут же исчезала. В этот момент он становился похож на своего отца, но отныне это знал только я.

«Никто и никогда не узнает о том, что произошло», – сказал я сам себе.

– Никто и не знал об этом. До сегодняшнего дня, Салех.- Канид взглянул на сына из- под тонких нависших век. -Может это и к лучшему, сынок, что мне сейчас пришлось тебе все рассказать. Ведь это так трудно было нести всю жизнь этот груз. Он тяжелее любого другого, тем более, что я не мог ни с кем поделиться. Ты должен был узнать все, да и не хотелось мне уносить правду твоего рождения с собой в землю. – Старик замолчал, давая возможность сыну все осмыслить. – Ты, я надеюсь, все понял?

Кивок головы был ему ответом. Салех не мог говорить. Пораженный рассказом, он смотрел широко раскрытыми глазами, пытаясь осмыслить все услышанное.

– Ну тогда я продолжу. Немного осталось. Потерпи, сынок. Хочу, чтобы у тебя не осталось никаких вопросов. Налей мне немного чаю. Горло смочу.

– Я заварю вам новый, подождите! – попытался остановить Салех тянущуюся за пиалой старческую руку отца.

– Некогда, сынок, мало времени… Я это чувствую. Глоток сделаю и хватит. Мне трудно говорить, но я должен закончить, а ты слушай молча, не перебивай… Янтарные четки вновь запрыгали в руках Канида, помогая ему собраться мыслями. -Проснулся ребенок и стал плакать. Он был голоден и вот тут, полагаясь уже на жену, которая окончательно пришла в себя, я вышел. Мне надо было подумать об умерших. Я должен был их похоронить. Это был в первую очередь мой долг перед сыном. Мне надо было все сделать до утра, чтобы ни соседи, ни жена не догадывались о том, что произошло. Скоро наступит рассвет. Только ночь могла мне помочь скрыть правду. Так что думать и рассуждать не было времени.

Я прожил здесь всю свою жизнь и потому хорошо знал окрестности, исходил сотни раз все тропинки и дороги. Зажав в одной руке лопату, в другой я держал ребенка, завернутого в мокрое одеяло. Ему уже не страшен был дождь, как и не страшна была утренняя прохлада, от которой меня колотило, словно в лихорадке. Хотя, разве от холода мне было так плохо? Я вышел на окраину села. Чуть в стороне от проложенной дороги, ведущей в соседнее село, высился небольшой холмик, за ним еще два, левее. Видно земля здесь была благодатная, потому, как много кустарников, да цветов росло вперемежку с травой. Выбрал я для них место между двумя деревьями, прикинув глазами, чтобы могила для двоих несчастных была им не мала и положил свою тяжкую ношу на траву. Я копал, не чувствуя усталости. Лопата выбрасывала ком за комом, а я торопился. Податливая земля пахла прошлогодними листьями. Иногда железо натыкалось на камни, и тогда, в темноте во всеувеличивающемся прямоугольнике были видны искорки. Они вспыхивали и мгновенно угасали, напоминая мне о ничтожно короткой жизни моего ребенка. Я выпачкался, был весь в глине, но не думал ни о чем, мне надо было торопиться. Докопал до середины, когда подумал, что вдруг кто-то увидит тело женщины у меня на пороге. Впрочем, достаточно было выглянуть моей жене…

Тогда, бросив лопату, я побежал. Нетерпение хлестало меня по пяткам, подгоняя. Неужели кто-то еще на земле мог пережить подобную ночь? Когда я прибежал, то чуть успокоился. В доме было тихо. Но как мне было ее нести? Не по земле же тащить? Тогда я взял пустой мешок и протащил у нее под спиной, потом рывком взвалил ношу на себя и пошел. В первый момент мне не показалась она тяжелой, но уже скоро я понял, что силы мои на исходе. С каждым шагом мне было тяжелее дышать, не хватало воздуха, а ее мертвое тело леденило спину. Но я шел, боясь только потерять равновесие и упасть. Тогда бы я уже не встал…

Пропел первый петух, ему в ответ прокричали другие. Приближалось утро. Уже лучше стала видна дорога. Скоро начнут просыпаться люди. Надо было бежать, чтобы успеть. Главное, чтобы меня никто не видел. Едва добрался я до знакомых деревьев, как упал на землю, опуская рядом с собой тяжелую ношу. Вовремя! Мимо на осле проехал мужчина. Он свесил голову и дремал, размеренно покачиваясь, уверовав в правильности выбранного ослом пути. Мне казалось, что сквозь утреннюю дремоту он услышит стук моего сердца, которое колотилось с грохотом наковальни. Я лежал, не в состоянии шевельнуть рукой. Глаза закрылись, вялость овладела телом, а сон быстро сморил меня. Я уже не замечал сырой земли, капель дождя, потерял счет времени. Очнулся от резкого толчка. Рядом не было ни души. Дождь окончательно кончился. В первую минуту даже не понял, где я и что здесь делаю. Но действительность все сразу же расставила по своим местам. -Когда же кончится эта проклятая ночь? – вопрошал я.- Когда я обрету наконец покой? О, аллах, всемогущий, чем же я так прогневал тебя, что ты меня обрек на такие мучения? –взмолился я.

Я уже понимал, что покоя мне на этой земле уже не видать. Каждую секунду, днем и ночью я буду думать – правильно ли я это сделал? Нужно ли это было? Для чего взвалил на себя столь тяжкое бремя? Ведь до конца жизни оно будет висеть надо мной, придавливая своей тяжестью и угрожая быть когда-нибудь раскрытым. Я спорил с собой, со своим разумом, доказывая, что человек создан для жизни, для того, чтобы помогать другому, протянуть в трудную минуту щедрую руку милосердия, облегчить его страдания. Но кому и что я доказывал? Какой глупый и бессмысленный спор! Да и кто мог услышать мой слабый голос в потоке лживых и обольстительных речей?

Но мне самому надо было выговориться! Где же найти тот тростник, которому я мог поведать все накопленное в душе?

-О, аллах, всемогущий и всевидящий! –вновь взмолился я.- У твоих ног льются реки крови. Их нельзя не увидеть. И орел в небе видит маленькую полевую мышку, бегущую меж камней на гряде... Как же можешь ты не видеть соленых слез, окропивших с лихвой землю вперемежку с кровью? Разве можешь не слышать стонов отчаяния, и не чувствовать запаха сожженных заживо младенцев, чьи отрезанные головы надеты на острые копья? Они взирают на всех нас, живых своими пустыми и слепыми глазницами, проходя сквозь время и пространство.

Ну почему я, простое ничтожество, муравей, среди тысяч мне подобных, тварь земная увидел это и содрогнулся, а ты, великий, безмолвствуешь и бездействуешь?

Я, прах и тлен под твоими ногами, вчера только пытался и сам не заметить, прикрываясь пустой суетой и заботами, но то я… Мне можно ошибаться, не понимать. Но даже я, сегодня, взяв на руки этого невинного младенца, проникся состраданием к нему. Каждым кусочком своего естества я ощутил боль его народа, слепо обреченного по прихоти человека на полное физическое уничтожение.

-О, аллах, не мне – ничтожному, тебя учить, не мне – презреннейшему, тебе советовать, но должно остановить насилие, забрать оружие из рук сынов твоих, чтобы потом, спустя годы, не носить на себе печать нечестивцев, кровожадных варваров и извергов, чтобы не было это потом запоздалым раскаянием. Не должно зло торжествовать свою победу над разумом, над совестью.Только тебе дано властвовать над умами, так неужели твой перст мог начертать проклятие, а твои слуги, взяв ножи и винтовки, могли направить оружие против целого народа, чтобы не оставить на земле и следа от него? Так ли это?

Но ответа я не услышал, да мне и не до философии было в тот момент.

Когда я выкопал могилу, в голове как заноза засела мысль – а как их хоронить? По мусульмански или по христиански? Кем мне приходилась эта женщина? Ну и что, что жена доктора? Да и кто видит и знает об этом? Как посчитаю нужным, так и сделаю.

Но во мне все протестовало. Последний путь ей предстоит сделать к ее вечному пристанищу, в котором покоиться будет, пока жива земля наша. Ее не перенесут в другое место, потому что никто об этом и не узнает. Теперь это моя тайна, а иначе и смысла не было что-то делать. Пока я жив – я единственный, кто будет приходить сюда. Убили, наверное, всех ее родных, убили те, кому я верил, на чьем языке я говорил, кому поклонялся, считая, что если так угодно аллаху, значит верно. Они убили ее, а я исправляя ошибки своих соотечественников, пытался сохранить хоть одну жизнь и не дать напрасно умереть осиротевшему ребенку, для которого весь мир состоял из молока, да сухих штанишек. Я понимал и признавал в душе, что все, что я сделал для этого мальчика – это нелепая случайность. Погибни мой сын на день раньше или позже, забрал бы я, приютил бы младенца? Спас бы ему жизнь? Пошел бы на заведомый риск, помог бы в решающую минуту, как это сделал в свое время для меня Арам-эфенди? Зачем кривить душой? Может и приютил бы до утра, до рассвета, а потом? Догадаться было не сложно… Какими черными были воспоминания...

Мир перевернулся. Люди убивали друг друга из-за веры, из-за бога. Единым богом был создан человек, но кому он должен верить в тяжкую минуту, видя, что бог отвернул свой взор от него? Где же она, вера в справедливость? Добро и зло, совершаемые на земле, казалось, не имеют грани разделяющей их. Аллах, призывающий к добру, не запрещает посягательства на жизнь невинного. Поистине, слепой не видит, глухой не слышит, а больной не ведает, что творит. Человечество неотвратимо поедает себе подобных, уподобляясь тварям, теряя проблески последнего разума, замедляя и останавливая свое развитие. Только время продолжало свой равномерный и бесконечный бег, сменяя черноту ночи светлым утром, когда женщины начинают свои каждодневные дела – печь хлеб, выводить коров, баранов на луга, стирать, готовить сыр и масло, кормить мужчин и провожать их на работу. Многие из них пойдут по дороге и тогда обязательно увидят его, Канида. Все раскроется и все усилия окажутся пустыми. Мало того – за укрытие гяура и его самого, и жену накажут. Ферран отчетливо и ясно предупреждал – никакой помощи армянам не оказывать. Они все должны быть изгнаны – ни еду, ни воду даже за деньги не давать под страхом смерти, ни тем более приют.

Вспомнился и последний разговор с соседом. Обрывками, правда, он остался в памяти. Один правоверный в деревне спрятал в подвале своего дома двух молодых дочерей друга – армянина. Тот их ночью привел, под покровом темноты, зная точно, что утром их выгонят из своих домов и поведут неизвестно куда. Якобы на новые поселения. Но земля слухами полнится. Многие перешептывались, говоря, что это обман. Никаких поселений. Их ведут в пустыню, где они будут медленной и страшной смертью умирать от жажды, голода, всесокрушающей жары и невозможности перенести насильственную разлуку с родными, детьми, стариками. Они будут видеть откровенные издевательства и надругательства над девочками и женщинами в часы темноты, а утром, видя их безжизненные тела на обочине дорог, пройдут мимо, дальше, не имея возможности предать земле останки. Оставят поруганные христианские души на съедение солнцу, ветрам и пескам, диким животным, безудержно радостным такому урожайному на человечину году. Кого-то доведут до излучины реки в безлюдном просторе и выстрелами, менее жестоко и мгновенно, милосердно разорвут их связь с жизнью. Только мало кому была уготована такая быстрая и безболезненная смерть.

Такова была правда этих дней, такова была сущность и действия, заранее запланированные и осуществляемые турецкими солдатами и жандармами. Но неужели и смерть грудных детей, еще не познавших мира, не вкусивших радость жизни, не осознавших свою причастность к той или другой вере, нации, неужели и их смерть была так желанна всевышнему, а жизнь неугодна? Во имя спасения правоверных? Ну от кого их спасать? От малых детей, которые разглядывают туманными глазами вокруг, несмышлено лопоча и улыбаясь всем и всему? Или от молодых и нежных, тонкокожих, словно лепестки цветов, светлооких и черноглазых дев, которые только-только перешагнули от порога детства в жизнь? Они только поверили в себя, стали осознавать красоту и вечность существующего мира, его кажущуюся незыблимость. От них спасались? От их бездонных, наполненных внутренним светом глаз, чуть грустных, поддернутых поволокой таинственности и будущей, обещающей зрелой красотой?

Слухи кружились над каждым домом, один страшнее другого. В страхе крепко, на все замки закрывались двери в домах греков, грузин, евреев. Армянских домов, вернее домов, в которых раньше жили армяне становилось меньше и меньше. В них вселялись соседи, бросив свои недостроенные или пришедшие в упадок ветхие строения. Это было очень удобно. Все есть. Одеяла и ковры, посуда и мебель. Дальновидное правительство все рассчитало, позаботилось о своих правоверных. Незаметно все в домах стало родным и привычным. Салфетки и скатерти, наволочки и занавески, полотенца и покрывала – само изящество и красота, вышитые руками молодых невест или стареньких подслеповатых бабушек, стали безропотно служить верой и правдой новым хозяевам старых домов.

Да и какая разница, на чьем столе будет красоваться белоснежная скатерть с вышитыми куполами средневековой церкви, с крестами и белоглавым Масисом? Какие разговоры будут вестись за круглым столом, покрытым тонким льняным полотном? О создателях этой красоты?

Как непостоянно время, как изменчив хрупкий мир. То, что раньше казалось вечным и незыблемым, рассыпалось сегодня в прах, а завтра по нему пройдут кованными сапогами и забудут, словно ничего и не было. Зачем помнить то, что надо бы быстрее забыть? Где правда, истина? Расщепилось все на отголоски. Да и кому они нужны? На все смотрят сквозь широко расставленные толстые пальцы – что-то видно, но основное, главное спрячется, исчезнет, испарится. Скоро все забудется навсегда: и то, что в этих домах жили армяне, и то, что они пахали каждую весну землю, сеяли хлеб, пасли скот, что они жили испокон веков на этой земле, которую у них отобрали дикие, кочующие племена, пришлые, без историии, без корней и без прошлого. Отобрали силой и хитростью, коварством и обманом так, чтобы больше никто никогда не вспоминал и не требовал обратно.

Время лучший лекарь, а память человека, его муки и страдания – не доказательство. Да и кому вспоминать или, тем более, доказывать? Правительство рассчитало все…

Истребление армянского народа начал кровожадный Абдул-Гамид. Разжигая религиозный фанатизм мусульман, он создал регулярную армию солдат и фанатиков и осуществлял планомерное уничтожение христианских народов, которые жили на этой земле задолго до злосчастного захвата турками Константинополя в пятнадцатом веке, с чего на земле этой и началось завоевание Византии, Малой Азии и Западной Армении.

Главным средством проживания и обогащения турок, да и всех кочевых народов, всегда было нападение и захват стран, городов, получение дани и военной добычи. Привыкшие брать желаемое количеством, хитростью и коварством, они не знали ни ремесел, ни торговли, считая для себя это дело зазорным, которое для них должны выполнять гяуры, тем самым уступая бразды экономики. В основной своей массе неграмотные, турки все больше отставали от угнетаемых ими народов – греков, армян, евреев, болгар. Долго не претендуя на ключевые посты, они смирились и привыкли, казалось, к тому, что основные вопросы за них решали другие. Если христиане и евреи учили языки и старались давать своим детям образование в Европе, то для турков это было скорее исключением, чем правилом. Даже привыкшие к лошадям, они не умели подковывать своих лошадей, как и не хотели работать рем